Чтение онлайн

– Здесь дело не в уме, а в интересе – в конце концов, в мужчине и женщине, нас интересуют разные вещи, – сказал мне как-то Гриша Керчин.

И я не стал с ним спорить.

Хотя мог бы.

Например, я бы сказал не «в конце концов», а «в начале начал»…

– …Все больше посматривалось в сторону Москвы, – продолжала Лада, – Знаешь, как у нас в то время назывались поезда «Минск – Москва»?

– Как?

– Течение тех, кто плывет против течения…

Я согласился с тем, что это смешно. Хотя, по большому счету, смешного в этом было так мало, что, можно считать, что вообще не было. А потом спросил:

– Ты оказалась в Москве?

Она очень внимательно посмотрела мне в глаза, а после этого отрицательно покачала головой. Хотя и не сразу, но я понял, что этот внимательный взгляд был ее мерой доверия ко мне.

Наверное, доверяют только те, кто может смотреть в глаза друг другу.

– Ты знаешь, что такое «Апельсины в Греции»?

Я не знал.

– Об этом в Москве хорошо известно было. Собственно, с Москвы «Апельсины в Греции» и начинались.

Я все равно не знал.

Не случайно же мой друг, художник Вася Никитин сказал обо мне однажды: – Вот, что значит – человек бросил пить. Начал газеты читать – ничего, что в стране твориться, теперь не знает…

Потом я спросил свою знакомую журналистку Анастасию:

– Почему, те, кто читает газеты, не знают того, что твориться в стране?

– Потому, что все журналисты врут, – ответила мне Анастасия, не отрываясь от компьютера, на котором печатала очередную свою статью, – Что ты хочешь – вторая древнейшая…

– Ну, это ты не права, насчет второй, – вставил я.

– Почему?

– Потому, что ложь, наверняка, появилась раньше проституции…

– …Ты знаешь, что такое «Апельсины в Греции»?

Я думал, что Лада мне объяснит, но она, по-прежнему не опуская глаз, проговорила только:

– Тогда я тоже не знала…

– Расскажи, – попросил я. И почувствовав, что за ее рассказом может скрываться что-то очень личное, такое, о чем она не хотела бы, чтобы знали посторонние, добавил:

– И не бойся того, что от меня пойдут сплетни, – давно известно, что все истории делятся на те, что никому не интересны и на те, что никто не должен знать.

Она задумалась лишь на мгновение, а потом сказала:

– Не всегда ясно – что хуже: когда о тебе распускают сплетни или когда говорят правду?..

– Расскажи, – вновь попросил я, – А там, где не захочешь рассказывать правду – солги. Ничего себе, предложение для откровенного разговора – а, может, такие предложения можно делать только тем, с кем собираешься быть по настоящему откровенным.

Сам я смущаюсь, когда лгу другим. Но, иногда, еще больше я смущаюсь, когда приходится говорить другим правду.

С другой стороны к правде, сказанной о других, все мы относимся довольно терпимо, правду, сказанную о нас, мы иногда, тоже готовы стерпеть. Для нас настоящее несчастье, когда эту самую правду о нас – другие знают…

– У хорошей лжи должно быть, по крайней мере, одно достоинство, – улыбнулась Лада.

– Какое?

– Она должна быть правдивее правды…

– Ну, не солги, так – сфантазируй, – сделал я послабление для нее.

Я, вообще, легко делаю послабления для тех, кто мне нравится.

Иногда, например, я и сам нравлюсь себе на столько, что позволяю себе курить натощак.

– Хорошо, – теперь Лада уже не улыбалась, – Только не забывай, что в людской фантазии бывает больше искренности, чем в правде человека, который не может себе позволить фантазировать…

– …Я много раз думала о том, чтобы уехать.

– Почему?

– Потому, что бессмысленно ждать у моря погоды, когда понимаешь, что не стоишь на берегу.

Это ведь у вас и частное предпринимательство, и кооперативы, а у нас, как пришел Лукашенко, так все поуничтожали.

Те же заводы – та же тоска, только еще хуже, чем раньше.

– Чем же хуже, если все – как раньше?

– Раньше, зарплаты хватало не на все, а теперь стало хватать на ничего.

А ведь для нормальной жизни, человеку необходимо намного больше необходимого.

– Но ведь у Лукашенко такой высокий рейтинг, – зачем-то сказал я. Вот уж кто интересовал меня в ее истории меньше всего, так это Лукашенко.

Впрочем, некоторым оправданием мне, в данном случае, может служить то, что Лукашенко меня не интересует и во всех остальных историях.

– Для высокого рейтинга может быть много причин.

Инквизиция – тоже форма создания рейтинга.

Все, что говорила Лада, было мне понятно.

Главное, понятно то, как это виделось со стороны.

Москва.

Столица.

Высокие зарплаты.

Разговоры об объединении Белоруссии и России.

Да ведь никто и не сомневается в том, что белорусы и россияне самые настоящие братья и по истории, и по генетике.

Только нужно понимать, что если две страны объединятся теперь, то Белоруссия станет жить не как Москва, а как провинция.

И, прежде всего, встанут нерентабельные белорусские заводы, свернется сельское хозяйство. Появятся безработные.

Значит, за объединение придется платить и России, и Белоруссии.

И вот об этом людям нужно сказать честно…

– Знаешь, Лада, у нас ведь тоже не все было нормально. Это вам из белоруссии казалось, что в Москве рай – а она, Москва, для многих оказалась промежуточной станцией туда, – я ткнул пальцем в потолок, предполагая, что указываю в сторону неба.

А не в сторону Государственной Думы.

– Я догадывалась, но для того, чтобы что-то сделать – нужно делать хоть что-то…

Передо мной была, в общем-то, слабая женщина, а я подумал о том – сколько у нас здоровых мужиков, которые должны были бы сказать себе то же самое…

– Ты сказала, что думала много раз? – я старался говорить как можно мягче, чтобы мои вопросы не походили на допрос.

– Конечно – много раз.

Только ведь одна и та же мысль никогда не бывает одной и той же…

– И что же ты стала делать? – зачем-то спросил я, и она пожала плечами так, словно речь шла о совершенно очевидных вещах:

– Ошибки…

Я тоже мог бы пожать плечами так, словно речь идет о совершенно очевидных вещах, и сказать что-нибудь вроде того, что говорят, когда не знают, что сказать.

Например:

– Желания создают больше проблем, чем проблемы – желаний, – но не успел этого сделать, потому, что Лада добавила после молчания, которое можно было бы назвать небольшим.

А можно было и никак не называть:

– Глядя на меня, ты имеешь полное право сказать: «Все бабы – дуры!»

– Глядя на тебя – нет, – ответил я.

Улыбнувшись, она прошептала что-то, что я почти не расслышал, но почему-то уверен, что она сказала: «На ошибки всех дур глупости не хватит…»

Но слово: «Ошибки», – мне запомнилось.

«Часто ли я сам замечаю, когда делаю ошибки?» – подумал я.

И часто ли я их делаю?..

– Одна ошибка – это ошибка.

Две – уже правило, – рассуждал я перед своим другом Иваном Головатовым.

– Три, – добавил он, – Это – Нормативный акт Законодательного Собрания.

– Если и я, и власть ошибаемся одинаково часто – это слабое утешение для меня…

Наш первый разговор на этом и завершился – на чем-то всегда завершаются первые разговоры.

Это единственное, что есть общего у первых разговоров и последнего – последний разговор тоже заканчивается чем-то.

И вот, что пришло мне в голову, когда я остался один: есть люди, которые ничего не делают, даже тогда, когда жизнь заставляет их что-то делать, есть люди, которые делают что-то, потому, что жизнь не оставляет им выбора.

Но самые интересные – для меня те, кто делает что-то, имея выбор…

Я не сужу людей – на это я не имею права.

Да и трудно представить художника судьей – разве кому-нибудь придет в голову давать ему взятку, а, значит, какой уж тут судья.

Я просто выбираю тех, кто мне интересен.

Может, это происходит потому, что мне ни разу не пришлось всерьез, по большому счету, ругать свое время, а, значит, не пришлось ругать свободу, которая росла, как ребенок.

С болезнями и опасностями новых болезней.

Ведь для всех людей – эффективный труд – это основа материальной независимости, и, в конечном счете – свободы.

Только для художников – свобода – это основа эффективного труда…