Чтение онлайн

В Софии царило большое оживление — город готовился к предстоящему празднику. Такие дни полны суеты, а потому я с радостью принял предложение приятеля поохотиться. Ружья у меня не было, но он обещал дать свое, когда мне захочется выстрелить. Он предложил поехать к месту охоты на моей машине, но с некоторого времени я испытывал к ней непреодолимое отвращение, так что сумел уговорить его добраться туда на велосипедах.

Стоял солнечный осенний день, прозрачный и теплый. Небо — голубое, словно декорация, без единого облачка. Сельская тишина действовала на меня благотворно. Мой приятель подстрелил нескольких куропаток и предложил мне тоже попытать счастья. С ружьем в правой руке я зашагал по стерне. В это время со стороны Софии показался реактивный истребитель. Приблизившись к нам с пронзительным воем, он замедлил полет и стал кружить у меня над головой на высоте каких-нибудь ста метров. Можно было ясно рассмотреть лицо пилота. Тот не отрывал от меня взгляда и беспрестанно фотографировал. Мне стало неприятно. Очевидно процесс, по которому мне предстояло проходить, приобрел международный характер, теперь мне легко не отделаться. Я вспомнил, что гимназистом был один раз за границей, причем вывез с собой некоторое количество сигарет. Теперь становилось ясно, что сигареты использовались как тайник для секретных сведений. Насколько серьезным будет признано мое преступление, зависело от характера этих сведений. В неожиданном приливе строптивости я вскинул охотничье ружье на истребитель. Тот сразу трусливо отдалился. Торжествуя, я осмотрелся и прицелился в пестроперую птицу, опустившуюся на дерево поблизости. Нажал на спуск и попал. Птица упала на землю. Когда я поднял ее, она была невесома. Как прежде пестрели ярко-желтые перья. Словно и не жила никогда.

Мне вдруг стало ужасно не по себе, тут же захотелось оказаться в своей комнате, рядом с Татьяной. Я сказал, что возвращаюсь в город (приятель подарил мне всех убитых куропаток), вывел велосипед на шоссе и помчался к Софии. Да, но осуществить это желание оказалось не так-то просто! Меня обгоняли другие велосипедисты, и я заметил, что один из них направил на меня какой-то особый аппарат. Это, безусловно, был фотографический аппарат, но снабженный устройством для вызывания аварий. И действительно, вскоре у меня соскочила цепь, пришлось остановиться и слезть с велосипеда. Не умея устранить повреждение, я бессильно склонился над машиной. За спиной проносились велосипедисты, мотоциклисты, возчики и, даже не глядя на них, я знал, что они меня фотографируют. Что ж, пусть, но зачем их так много и почему они так нахальны! Около меня остановился какой-то молодой человек.

— Что, цепь соскочила?

Внимательно на него глянув, я пришел к выводу, что он не из тех, кто ведет за мной слежку, и решил ему довериться. Но не целиком.

— Попытаемся починить, — предложил я, умолчав о фотоаппарате, снабженном устройством для вызывания аварий.

Парню удалось поставить цепь на место. Я попросил, чтобы до Софии он ехал со мной вместе, на тот случай, если опять что-нибудь стрясется. Он с готовностью согласился, о чем потом я бесконечно сожалел. Мы отправились в путь, и в тот же миг за нами бросились преследователи: велосипедисты-агенты. Они гнались за нами по пятам. Время от времени в каком-нибудь сантиметре от нас проносился мотоциклист, останавливался далеко впереди, подавал руками странные знаки, а потом исчезал. Тяжелая, мучительная дорога. Преследование продолжалось и по улицам города. Напрасно мы пытались петлять, сворачивая в маленькие улочки. Оторваться от погони не удавалось. Я чувствовал себя кошмарно, ведь мой необдуманный поступок сделал молодого человека соучастником конспираторов. На одном перекрестке я крикнул:

— Сворачивайте налево!

В тот же миг сам я юркнул направо и обернулся, чтобы убедиться, что из этого вышло. Все напрасно. Маневр не удался. Одна группа преследователей свернула за моим попутчиком, другая плотно следовала за мной. Бедняга паренек!

В душевных муках я добрался до дому и лишь закрыв и заперев за собой дверь, вздохнул с облегчением. До чего же спокойно и приятно дома! Куропаток я отдал Татьяне, чтобы приготовила на ужин, а сам лег на диван и включил радио. Передавали музыку, но на ее фоне я ясно уловил вполне членораздельный шепот:

— Георгиев неплохой человек, но не устоял. Это и сделало его предателем!

— Будьте спокойны, выстою! — заявил я во весь голос. — Но, думается, вы ошибаетесь — я не предатель!

— С кем ты разговариваешь? — спросила жена, входя в комнату.

— Ни с кем! — ответил я. — Ты, наверное, радио слышала.

Я пока не посвятил Татьяну в свою тайну — не хотелось излишне ее тревожить.

— Устал? — спросила она.

— Нет! Только голова какая-то тяжелая, как железная гиря.

— Это пройдет! — сказала жена. — Раз мы живы, должны все вынести.

И повернулась ко мне спиной, но я заметил, что платком она утирает глаза.

— Почему ты плачешь?

— Я не плачу. Просто глаза слезятся от табачного дыма.

Ужинал я машинально. Вообще не почувствовал вкуса зажаренных на масле куропаток. Впрочем, уже давно так было с любой попадавшей мне в рот пищей.

Наутро я проснулся очень рано. Предстояла большая демонстрация и мне следовало выполнить свой гражданский долг, приняв в ней участие. Жена вышла из дому еще затемно. Я приготовил бритвенный прибор. Согрел воды, вставил новое лезвие и уже собирался намылить лицо, когда принесли утреннюю почту. Заглянув в газету, я обратил внимание на длинное стихотворение, помещенное на первой странице. Несколько строк, бросившихся в глаза, заставили, меня оцепенеть. Стихотворение было написано против меня, его автор, которого до сих пор я считал другом, ясно и категорично, без экивоков называл меня врагом. Как же глубоко удалось этому поэту изучить технику преступлений, раз он улучил именно тот момент, когда я брился! Вот что я прочитал:

Страшная боль и чувство безысходности заполонили сердце. Вот мне и конец. Все меня покинули. Гибель неизбежна. Но почему же так жестоко, так медленно и безжалостно меня уничтожали?

— Может, именно так закаляются характеры, — подумал я и прослезился. — Надо во что бы то ни стало выдержать. Не может это продолжаться вечно. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

В этот момент над городом со свистом пронеслись реактивные самолеты. Приблизившись к окну, я в робкой надежде глянул на небо. Да нет, на что мне было надеяться! Самолеты летели точно над нашим домом, их приборы для визуального наблюдения цепко держали меня в поле зрения; фантастическое чутье позволило мне уловить шепот летчиков:

— Нет, от нас тебе не уйти!

Они все знали, но и я все понимал. Борьба шла безжалостная, но в конце концов, может быть именно мне предстояло торжествовать. Не потому, что вины за мной не было, а потому, что я проявил нечеловеческую выдержку, не сломился, стоял перед лицом истории с высоко поднятой головой и ждал своего приговора.

Выйдя из дому, я отправился к сборному пункту, откуда нам предстояло влиться в ряды демонстрантов. Весь город уже знал о моем преступлении, все читали сегодняшнее стихотворение. Сотни глаз впивались в меня холодными клинками, не ведающими жалости, сотни взглядов спрашивали меня:

«Ты зачем продал родину? Зачем запятнал ее честь? Смотри, как весело размахивают малыши своими красными флажками! Глянь на молодежь, она распевает песни и водит хороводы на площади! О них ты не подумал. Ты думал только о себе. Зачем ты это сделал?»

— Вам же на пользу я это сделал, товарищи! — прошептал я, трагически взволнованный.

Мои слова тут же уловили аппараты для подслушивания и молниеносно разнесли их по всей Земле. Громкоговорители транслировали краткие комментарии на иностранных языках. По-английски, французски, немецки и итальянски было передано сообщение, что у меня хватает нахальства отрицать свою вину и даже оправдываться. С площади, где уже началась демонстрация, донесся мощный крик возмущения, вызванный моей наглостью. Мне стало стыдно собственных слов и я потупился. Ничто не могло меня оправдать. Более того: подозрения в отношении меня усилились. Пока я пробивался через толпу к месту сбора, десятки людей ощупали мне карманы, проверяя, не спрятал ли я на себе оружие. Пришлось стерпеть и эту обиду. Когда я добрался до цели, наша группа уже строилась, но литературный критик Петронов сумел-таки меня поддеть:

— Что скажешь о сегодняшнем стихотворении, а?

Чувства собственного достоинства я пока не потерял, а потому не благоволил ему ответить.

Мы направились к центру. Динамики продолжали вещать на иностранных языках. Шагавший рядом со мной коллега ткнул пальцем в направлении громкоговорителя, под которым мы проходили, и спросил:

— О чем это они?

Я глянул ему в глаза. Может, это и провокация, но я ответил так:

— О чем бы там ни было, будь спокоен! Вся ответственность ляжет исключительно на мои плечи. Виновен лишь я один и никто другой.