Чтение онлайн

Сияет пламя равнодушно,

Но так ласкательны лучи.

Я этой лаской не обманут,

Я знаю гибель наизусть, - Но крылья биться не устанут,

С усладой повторяю: пусть!

Вот все невыносимей жгучесть,

Тесней и опьяненней круг,

Так явно неизбежна участь;

Но в паданьи захвачен дух.

Хочу упиться смертью знойной,

Изведать сладости огня.

Еще один полет нестройный - И пламя обовьет меня. [13]

Под непрерывный грохот аммонала Весенними лучами озарен Уже летел, раскинув опахала, Огромный, как ракета, махаон. Сиятельный и пышный самозванец, Он, как светило, вздрагивал и плыл,

И вслед ему неслась толпа созданьиц, Подвесив тельца меж лазурных крыл. Кузнечики, согретые лучами, Отщелкивали в воздухе часы,

Тяжелый жук, летающий скачками, Влачил, как шлейф, гигантские усы.

И сотни тварей на своей свирели Однообразный поднимали вой,

Ползли, толклись, метались, пили, ели, Вились, как столб, над самой головой. И в куполе звенящих насекомых, Среди болот и неподвижных мхов,

С вершины сопок, зноем опаленных, Вздымался мир невиданных цветов.

Есть хор цветов, неуловимый ухом,

Концерт тюльпанов и квартет лилей,

Быть может, только бабочкам и мухам Он слышан ночью посреди полей.

(с. 142-143). [14]

Рис. 35. Алиса и Гусеница (Из: Кэрролл, 1960).

В китайской мифологии интересно описано происхождение тутового шелкопряда. Девушка Цань-шень очень любила своего отца, и когда он надолго уехал куда- то, сильно скучала. Однажды она заявила в присутствии своего коня, что выйдет замуж за того, кто ей вернет отца. Конь сорвался с привязи и ускакал, а потом привез отца. Отец Цань-шень, узнав, что жеребец помышляет о женитьбе на его дочери, убил его и содрал с него шкуру. Вдруг эта шкура подскочила к Цань-шень, обернулась вокруг нее и улетела вместе с ней. Потом этот сверток сел на тутовое дерево и превратился в странное существо с головой лошади изо рта которой тянулась блестящая шелковая нить. Лошадиная шкура приросла к телу девушки и снять ее она уже не могла.

Так Цань-шень превратилась в шелкопряда (вернее, в его гусеницу). Она преподнесла изготовленные ею нити Небесному Владыке Хуану-ди. Из них была сделана ткань тонкая и легкая как небесные облака. Эта ткань так понравилась Лэй-цзу, супруге Хуана-ди, что она стала разводить шелкопрядов, и шелководство приобрела широкое распространение. А сама Цань-шень стала богиней шелководства (Юань Кэ, 1987). Из этой истории мы узнаем, как возник первый шелкопряд, но о происхождении тех шелкопрядов, которых стала разводить Лэй-цзу, в ней ничего не сказано. Да и то обстоятельство, что из шелковичных червей впоследствии развиваются бабочки, по-видимому, было сочтено не заслуживающим упоминания.

*** А вот еще одна своеобразная китайская мифологема. В древние времена у жены князя Гаосинь-вана в течение трех лет сильно болело ухо. Потом из уха вылез червяк, похожий на гусеницу тутового шелкопряда, и боль в ухе сразу прекратилась. Княгиня посадила червя в тыкву-горлянку и накрыла блюдом. Через некоторое время червяк превратился в... (читатель, наверное, думает, что в бабочку, но это не так). Он превратился в собаку с красивой блестящей узорчатой шерстью. Собака всем понравилась, ее оставили во дворце князя и дали ей имя Паньгу (что значит "блюдотыква").

В это время Гаосинь-ван воевал с князем Фан-ваном и однажды во всеуслышание сказал, что выдаст свою дочь замуж за того, кто принесет ему голову Фан-вана. Услышав это, Паньгу убежал из дворца, а через несколько дней явился, держа в зубах голову Фан-вана. Так возникла проблема — неужели придется отдать княжну в жены псу? Но Паньгу вдруг заговорил человеческим голосом и сказал, что если его посадят на семь дней и семь ночей под золотой колокол, он превратится в человека. Так и сделали, но на шестой день княжна из опасения, что пес умрет от голода, приподняла край колокола. За это время превращение Паньгу почти завершилось, но голова у него осталась собачьей. И пришлось княжне выйти замуж за своего собакоголового жениха. Но жили они впоследствии счастлив, если не считать того, что все их потомки мужского пола имели песьи головы.

*** Гусеница играет важную роль также в упомянутом выше микронезийском космогоническом мифе; утомленная своими трудами она погибает, но ее пот превращается в море, а сама она в - в солнце. Однако понять, что общего между гусеницей и солнцем, нашему скудному европейскому воображению очень трудно; было бы более правдоподобно ее превращение в землю.

*** Когда Алиса попала в Страну Чудес (см. Кэрролл, 1960), она встретила там гусеницу, которая сидела на мухоморе и курила кальян (рис. 35). Алиса пожаловалась, что после того, как она попала в эту страну, она несколько раз становилась то слишком маленькой, то слишком большой. "Менять свой рост так часто в течение одного дня чрезвычайно неудобно!

Неправда!
– сказала Гусеница.

Ну, может быть, вы пока еще не находите этого, - возразила Алиса, - но когда вы превратитесь в куколку - что, знаете ли, рано или поздно должно произойти, - а потом в бабочку, я смею думать, у вас немного закружится голова, не так ли?

Ничуть!
– сказала Гусеница" (с. 41).

Но после этой, довольно бестолковой беседы Алиса все- таки узнала, как можно по желанию увеличивать и уменьшать свой рост: если отломить и съесть кусочек шляпки мухомора с одного бока, то вы начнете расти, а если с другого - уменьшаться. Но этот рецепт, конечно, оправдывается только в Стране Чудес.

*** Гусениц часто называют просто червями. Врач М.М. Тереховский в 1796 г опубликовал поэму "Польза, которую растения смертным приносят". В ней есть строки, посвящены Достоинствам шелковых тканей, и замечание:

Конечно! Но червей тех, кои шелк прядут,

Питает листьями своими токмо Тут

(см. Павловский, 1958, с. 81).

*** Близка по смыслу караимская поговорка:

Лист шелковицы терпением в шелк превращается (очевидно, под терпением подразумевается "работа" шелковичного червя и уход за ним).

*** В названии трех басен И. А. Крылова присутствует червяк, но в двух из них речь идет, несомненно, о гусеницах.

Басня "Сокол и Червяк" начинается так:

В вершине дерева за ветку уцепясь,

Червяк на ней качался.

В басне "Мальчик и Червяк" описан червяк (очевидно, тоже гусеница), который жил в саду, " не трогая плодов, листочки лишь глодал". Но по просьбе мальчика он залез на дерево и подточил черешок у висевшего слишком высоко яблока. А когда яблоко упало, неблагодарный мальчишка съел его, не поделившись с червяком, а самого червяка раздавил.

*** Козьма Прутков тоже посвятил червю (тоже явно не земляному, т.е. гусенице) басню "Червяк и Попадья":

Однажды к Попадье заполз Червяк за шею,

И вот его достать велит она лакею.

Слуга стал шарить Попадью...

— Но что ты делаешь?! — Я червяка ловлю.
– Ах, если уж заполз к тебе червяк за шею,

Сама его дави, и не давай лакею! [15]

Но о каких-то червях говориться и в Священном писании. В сочинении одного из отцов христианской церкви Блаженного Августина (354-430) "Об аде и свойствах вечных мук" (цитирую по: Борхес, Касарес, 2001, с. 200201) автор напоминает слова Иисуса Христа о наказании грешников в аду: "Лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками в геенну, огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает"; эта формулировка повторяется еще два раза: "Лучше войти тебе в жизнь хромым, нежели..." и "Лучше тебе с одним глазом войти в Царство Божие, нежели..." и т.д. О каком черве идет речь? Приведя слова библейского Соломона: "Как моль одежду и червь дерево, так и печаль точит сердце мужу", Августин поясняет, что в аду "тело будет жечься огнем, а дух подтачиваться своего рода червем печали". Из этого следует, что прообразом адского червя послужили личинки бабочки (моли) и жуков- древоточцев. Не удивительно, что мудрый царь Соломон, который понимал язык всех животных, знал о метаморфозе насекомых, даже некоторые богословы краем уха слышали кое-что о нем, но это чудо природы оставалось вне поля зрения биологов вплоть до его вторичного открытия в XVII в. Этого червя печали можно считать гусеницей.