Чтение онлайн

Тихо среди развалин. Он осмотрел их, даже свистнул. Из проёма бывшего окна заметна тропинка до самого оврага. Протоптали, – не ошибся и он, почему-то этому обрадовался. Если присмотреться – заметно, как тащили раненого итальяшку. Поодаль, на открытом поле, там, где ходили разные шарамыги в наступление, заметил тёмное пятно. Перебрался выше, ясно стало – труп. Итальянца отшвырнуло взрывной волной, выбросило из-под снега. Оккупанта на этот раз «убили» те, которые обстреливали крепость. Сейчас-то они сыпали, не жалея мин и снарядов, каждый холмик, бугорок брали на прицел.

«А наши – в овраге. Не пошли на Казачий Пост. Вон по снегу, чуть приметная ленточка. Тропинка, по которой я вёл Петрова и бойцов ночью. Если бы они пошли с итальяшками, она заметнее была бы. Сидят в овраге покуривают, ждут темноты: Ванёк и Колька к ним уползли! – от этой догадки он чуть было не выбрался из руин, – со стороны города – засекут. У братьев тоже нет маскхалатов. Поубивают их…».

Солнце закрывала туча, тёмная и вислобокая. Вокруг помрачнело, сорвался ветер. Мучнисто-крупчатый снежок хлестал в проёме окна, зябко пронизывал: «Вот сейчас мать догадается собрать ошмётки размочаленных досок, щепки, затопит плиту и приготовит затируху, а то и кашу. Хорошо, что не стал пробираться к своим», – рассуждал Валерка.

Он возвращался к дому, ветер слабел, туча опускалась, снежок перестал. А перед самым двором вдруг повалил снег разлапистый, пуховитый. Мать о таком снеге говорила: «пошёл шапками» Вряд ли в такую погоду, после всего, что случилось, мародёры сунутся. Сомнения на этот счёт не было, но здесь, на фронте, жизни людей зависят от разъярённого кусочка металла, выпущенного человеком в любом душевном состоянии. Душа и разум им не управляют, и это чувствует всё живое, даже земля. Она вздрагивает от взрывов, она боится, и этот страх проникает в каждую клеточку. Благие намерения покинули чужеземца, пришедшего из цивилизованной Европы: он озверел.

От невероятных страданий дети взрослеют не по дням, а по часам. Они рождены, чтобы жить, а двуногие существа, грязные, вшивые, сопливые, созданные поучать, улучшать, облагораживать быт и жизнь грядущих поколений, нацелены на убийства и разрушения. А когда их постигает возмездие, они плачут, молят о пощаде. Они возвращаются к человеческому образу, вспоминают своих близких, детей, матерей, которые их породили, но – поздно. Настрадавшиеся требуют возмездия. И пока жажда мести и справедливого наказания не получат удовлетворения, кара насильников будет настигать. Но ребёнок не способен осмыслить глубину падения взрослого человека. Жизненная высота под стать его росту. Он создан для будущего, для продолжения рода человеческого. Большинство гибнущих не то что не знают, кто выстрелил, поставил мину или сбросил бомбу, но даже не подумают, за что их убивают и откуда появилось столько убийц. Возмездием не воскресишь безвинно убитых. Поэтому главная задача человечества – научить ценить жизнь себе подобных, вовремя познавать зверомаскировку. В войну ребёнок лишён детства, и, если он не сумеет, как в сказке, повзрослеть, он обречён на гибель.

Ваньку и Коле по двенадцать лет. Перед оккупацией они успели пойти в школу в шестой класс. Малыш смотрел на них и завидовал – большие ребята. У них убили мать, остались одни – ничего. Он бы умер от горя, от слёз, а они даже не плачут. Его мать приняла их, пытается что-то сделать, чем-то накормить, дать дельный совет. Они прячутся во время обстрела в погребе, а когда можно, спать уходят в свою квартиру. Он слышал, как Ванёк упрекал Кольку за то, что тот захотел вернуться сюда. В прошлый раз была возможность остаться у наших.

– Они бы нас отправили в детский дом для сирот, а я не хочу! – возражал Колька.

– Ещё бы посмотрели, а то бы и оставили на Казачьем Посту. Надо уметь хорошо просить. Мы и патроны подносили бы, топили, картошку чистили, стрелять научились из винтовки метко. Если бы не ты, я сумел бы договориться.

Как только они заметили, что их кто-то слушает, замолчали. Наверное, подумали, что Валерка с Вовкой тоже уйдут к своим: «А что, если они ушли? – от этой мысли на какое-то время малыш остолбенел. – Сейчас, если их нет у нас, спрошу мать. Интересно, как она ответит?» – он направился к сараю. В погребе – ни души.

А на улице повалил снег. Сгущались сумерки. Царила необычная тишина. «Наши наверняка, если они скрывались в овраге, вернулись на Казачий Пост, увели пленных итальяшек. А что они с ними будут делать? Станут допрашивать, будут ли кормить? Или возьмут и расстреляют? Надо спросить у Вовки или матери». На столе горела свеча. Настоящая, из белого стеарина. Ну не совсем из белого, но как-то Вовка нашёл в бывшем разграбленном магазине такую свечу, и дети тогда её съели. Он, перед тем как есть, сказал:

– Видишь, с одной стороны её подгрызли мыши? Значит, можно есть.

– Они вон и книжки грызут, бумагу и даже тряпки…

– Ни черта ты не понимаешь. Книжки грызут, значит они намазаны клейстером. Клеем, сделанным из муки, а бумагу, тряпки – что-то съестное было завернуто в той бумаге. Если бы понюхать, я бы определил.

– Но свечка эта валялась у мышиной норы под проломленной доской.

– Ну и что?

Вовка откусил с непогрызленного конца и стал жевать. Валерку тоже мучил голод, но не до такой степени, чтобы есть свечку. Утром мать дала по коржику, дала по дольке свеклы и по стакану воды, в которой варилась эта свекла. Голод донимал, а лучше бы эту свечку отдать матери.

Они почти полностью съели ту свечку. Боль и тяжесть в животе не в счёт. Главное дотерпели до затирухи, которую сумела сварить мать. Нинку мать подкармливала лучше. Очень она боялась, что Нинка умрёт. Они с Вовкой это понимали.

А сейчас настоящая свеча горела в комнате, не было противной вони, как от каганца, и все смотрели на огонёк свечи зачарованными взглядами.

– Где тебя носило? – спросила мать.

– Нигде… я тут был.

Обычный ответ. Мать больше ничего не спрашивала. Он снял шапку и тоже стал смотреть на свечу. Мать пошла и закрыла двери на крючки и на засовы. «В квартире не то, что в погребе, здесь – житуха», – заключил Валерка.

Окна плотно занавешены, в плите потрескивают дрова, стоит на плите кастрюля.

– Братья отдали нам все свои припасы и ушли к нашим на Казачий Пост, – шепнул Вовка. – Сначала Ванёк пробрался в овраг. Там прятались те бойцы с пленными итальяшками. Они разрешили Ваньку взять с собой Николая. Я тоже хотел с ними уйти. Мать, как расплакалась, я и остался.

Видно было, – Вовка сожалеет, что не ушёл. А Валерка бы не смог уйти, даже если бы мать разрешила. Оставить мать с Нинкой, – отец, когда вернётся, – не простит.

И он принялся вспоминать проводы отца.

Опытных забойщиков не трогали. С начала войны призывали молодёжь. В первую очередь уходили добровольцы. Призывной возраст подмели перед нападением, раньше обычного, за полгода. Ну, а после объявления войны брали и восемнадцатилетних, при первом обращении в военкомат. Семнадцатилетних, – только после настойчивых просьб, письменных просьб, рекомендаций комсомольских организаций. До последнего не взрывали шахты, хотя заводское оборудование начали увозить заранее. Об этом только и говорили старшие. Ещё запомнились рассуждения взрослых. Демонтируют такой-то завод, значит, жди фрицев. «Шахты не трогают, смотришь, и отобьёмся, – а долго ли взорвать шахты? Юнкомовскую гидрошахту и взрывать не обязательно. Открыли шлюзы, и она – под водой…»