Бессмертники — цветы вечности
Шрифт:
— Что сделать? — не понял ротмистр.
— Ликвидацию, Иван Алексеевич.
— Какую?
— Ну, разве ж не ясно? Боевики угрожают мне убийством, господин ротмистр.
— То же самое сообщил мне ротмистр Кирсанов и даже сам полицмейстер Бухартовский. Между нами говоря, за моей квартирой тоже следят, не иначе бомбу в окно кинуть собираются, так у меня сейчас круглые сутки ставни на запоре!
— Что же мне делать? — канючил смотритель.
— То же, что делали до сих пор. Оружие у вас есть?
— Имеется…
— Стрелять умеете? Ну, вот и хорошо… На всякий случай зайдите к Бухартовскому…
Смотритель ушел — пришел агент с почтамта.
— Очень любопытное письмецо, господин ротмистр! Только что перехватили…
В глазах — и радость, и торжество, и ожидание похвалы.
Ротмистр взял распечатанное письмо, прочел адрес:
— Франция… Монпелье… Владимиру Алексееву… Ну и что?
— А вы, однако, прочтите, прочтите!
И он стал читать. В письме какая-то Соня (ни фамилии, ни обратного адреса в письме не было) сообщала Владимиру Алексееву некоторые уфимские новости, в числе которых была одна весьма серьезная. Шестеро смертников, писала она, думают устроить побег из уфимской тюрьмы, чему с воли содействует какой-то загадочный Б. Д.
Кто эти смертники, Леонтьев хорошо знал. Это Петр Литвинцев, Михаил Гузаков, его друзья-симцы Василий Лаптев и Дмитрий Кузнецов, уфимец Владимир Густомесов, Иван Артамонов и Васил Ишмуратов из Златоуста.
Леонтьев пересчитал — получилось семь. Кого же эта всезнающая Соня не включила в сей траурный список и почему? Ему-то хорошо известно, что всей этой семерке приготовлена виселица. Разве что одному Густомесову по малолетству высшую меру могут заменить «вечной». И то, если у суда будет хорошее настроение…
Больше всего его интересовал человек с инициалами Б. Д. Если он обеспечивает побег семерки с воли, то это, по всему, серьезная личность. Заполучить такого было бы совсем неплохо!
Потом он догадался, что это вовсе не инициалы какого-то боевика или руководителя боевой дружины, а сама Боевая Дружина. И он направился к генералу.
Генерал Ловягин поднял на ноги всех, кого мог, в результате чего охрана тюрьмы была серьезно усилена, а все надзиратели в корпусе смертников заменены другими. Одновременно в Казань командующему Казанским военным округом генералу Сандецкому полетела телеграмма с просьбой ускорить присылку выездного военно-окружного суда.
Покончив с этим делом, генерал Ловягин осведомился, над чем сейчас трудится его помощник по городу Уфе, и сокрушенно вздохнул:
— Придется опять, Иван Алексеевич, на пару деньков отвлечься от типографий. Сами, голубчик, видите, что творится. Мы их хватаем, сажаем в тюрьмы, выносим строжайшие приговоры, а их что-то меньше не становится. Сейчас возьмите этот пакет и идите к себе. Утром заходите с предложениями, буду ждать.
Закрывшись в кабинете, Леонтьев открыл пакет и положил перед собой письмо из районного охранного отделения.
С о в е р ш е н н о с е к р е т н о
10 апреля 1908 г.
Начальнику Уфимского губернского жандармского управления
По достоверным сведениям Департамента полиции, фракция большевиков Российской социал-демократической рабочей партии около года тщательно подготовляет громадную экспроприацию где-то вблизи Ч е л я б и н с к а, намереваясь, по-видимому, ограбить один из вагонов, везущих из Сибири деньги, и рассчитывая похитить более двух миллионов. По сведениям агентуры, вагон с такими ценностями в прошлом году простоял около Челябинска две недели под охраной всего лишь двух человек.
Сообщая об изложенном, прошу Ваше превосходительство осторожно направить агентуру на освещение замышляемого ограбления и о последующем уведомить Районное охранное отделение.
Ротмистр прочел бумагу, площадно выругался и стал убирать со стола материалы о типографиях. Домой в этот вечер он ушел в сопровождении унтер-офицера Шмотова и двух стражников. На улицах Уфы царила весна. Город жил своей обычной повседневной жизнью, но ему он казался затаившимся вражеским станом, через который приходится пробираться чуть ли не тайком.
В доме его ставни действительно не открывались даже днем.
Глава тридцать седьмая
От Кийкова Варя узнала, что суд над Петром и другими его товарищами назначен на 8 мая. Развязка приближалась. Что представлял собой этот суд, как скорострельно решает он дела революционеров, она хорошо представляла себе по рассказам товарищей, переживших с прошлой осени не одну потерю. Теперь, утвердившись в своем всесилии, военные суды стали действовать еще грубее и безжалостнее. Никаких оснований надеяться на какое-то милосердие у нее не было, и она совершенно потеряла покой.
Очень хотелось увидеть Петра до суда, но не разрешили. Стала добиваться разрешения присутствовать на суде — опять отказ: суд-де будет при закрытых дверях и, значит, никакой публики в зале быть не должно.
Побежала к защитнику Петра Кийкову. Чуть не в ноги кинулась:
— Алексей Алексеевич, это последняя возможность еще раз увидеть его живым, помогите!
И он обещал помочь.
Город в этот день с раннего утра был переполнен полицией и войсками. Особенно много их было вокруг здания Военного собрания, в зале которого шел суд над уральскими революционерами. Варя не без труда пробилась в это строгое холодное здание, где ее уже поджидал Кийков. Вокруг царила такая суматоха, что она совсем потерялась, когда, оставив ее в коридоре одну, он ушел по ее делу искать высокое начальство.
Ждать пришлось долго. Наконец он вернулся — бледный, изможденный, униженный.
— Прокурор потребовал, — заговорил он взволнованно, — чтобы я дал гарантию, что вы не станете в него стрелять! Что им ответить? Ведь не для того же вы пришли сюда, чтобы… Словом, они там ждут…
— Гарантируйте, о чем разговор… Вы же знаете, ради чего я здесь…
Потом ее провели в пустой мрачноватый зал, где она, вся трепеща от тревоги и бившей ее нервной лихорадки, села где-то в проходе, поближе к передним рядам. Прямо перед ней на возвышении, где в обычные дни располагался игравший бравурные марши военный оркестр, за длинным громоздким столом сидели члены военного суда. Тут же, неподалеку, располагались места прокурора и защитника. Справа, у глухой стены, отгороженной и от суда, и от пустого зала и от всего на свете, окруженный целой дюжиной стражников с шашками наголо, сидел человек. Из-за обилия стражи и застилавших глаза слез она видела его плохо, но знала — это он. Знала и смотрела только на него.
Что-то говорил председатель суда, появлялись и исчезали какие-то люди, должно быть, свидетели, долго кричал о чем-то со своей кафедры прокурор, что-то настойчиво возражал ему защитник, — но все это словно не касалось ее. Она смотрела на Петра. Она здесь видела только его.
Сколько шло судебное разбирательство, она не заметила. Очнулась лишь тогда, когда Петра куда-то повели. Повели по проходу мимо нее.
Тогда она испугалась, что это всё, что больше она его не увидит, и, не помня себя, кинулась к нему с букетиком бессмертников в руке.