Чтение онлайн

Присев на лавочке у ближайшего к больнице дома, Литвинцев закурил. Курил он тоже медленно, не спеша, ничем не выдавая своего интереса к тюремному объекту, но цепкий, мимолетно брошенный взгляд его подмечал все, что там происходило Вот часовой внешней охраны, оставив свое место у ворот, лениво побрел вдоль забора. Саженей пятьдесят в одну сторону, столько же — в другую. В ворота за это малое время не проникнуть, да и забор тут разбирать рисково. Значит, подходить нужно с тыльной стороны, через заросшие бурьяном задворки, куда ни одна «синяя крыса» не сунется, особенно в ночное время. Или как раз на ночь там и выставляется дополнительный дозор?

Литвинцев курил, мурлыкал себе под нос полузабытую матросскую песенку и продолжал наблюдать. Главное тут — не забор, не ворота, а лечебный корпус Строение деревянное, одноэтажное, палат на восемь с большими закрашенными понизу окнами. На окнах решетки. За решетками — стекла. Стекло еще можно снять, а вот решетку? Если прутья тонкие, их легче срезать специальными саперными кусачками. А если в палец, что тогда?

Теперь все мысли Петра крутились вокруг этих решеток. Какие они? Издалека не разглядеть, через забор на виду у стражи не полезешь: А побывать там просто необходимо. И не обязательно ему самому, завтра кто-нибудь из «родственников» понесет больному Чевардину передачу и все разглядит как следует. Тогда все станет ясно. Тогда останется только решить.

Петр уже собрался было уходить, но тут на лавку рядом с ним тяжело плюхнулся незнакомый крепко подвыпивший дядька. В руках у дядьки была старая замызганная сумка, из которой во все стороны торчали мотки медного электрического провода, концы железных монтерских кошек для лазания по столбам и разные инструменты. Довершала картину небрежно заткнутая бумажной пробкой бутылка. Пьяный пытался вытащить ее из сумки, но сумка сползла с колен на землю, бутылка путалась в проволоке, и у него ничего не выходило.

«Электромонтер, — понял Литвинцев, — можно даже сказать — товарищ по профессии… Я ведь тоже не на всю жизнь в подпольщиках, — доводилось и электричеством заниматься…»

Ему стало жаль бедолагу.

— Где так наклюкался, кореш? Как теперь на столбы полезешь?

Пьяный словно тут только и увидел его. А, увидев, расплылся в такой счастливой улыбке, точно встретил самого дорогого друга.

— Этта харашо, што ты… Вместях мы этта дела… а потом… хушь ко мне, хушь в трактир…

Говорил он странно, полусловами, полуфразами, и все лез лобызаться, действительно приняв Литвинцева за кого-то из своих дружков.

— Куда тебе в таком виде на столбы! — приструнил его Петр. — Еще убьет, гляди: это же, как-никак, электричество! Шел бы лучше спать, садовая голова.

— А мне… не на столбы… Мне вон в энто… заведение… Строга приказана…

— Это в больницу, что ль? — догадался Литвинцев. — Проводку наладить? Вместях, говоришь?

Петра осенило. Случай сам шел ему в руки, и не воспользоваться им он просто не мог.

— Ну, вместях так вместях. Давай твою сумку. Да держись, чтоб хоть до караулки дойти, а уж там…

Что будет «там», он и сам пока не знал, но раздумывать не было времени.

— Ну, собрался, говоришь? Тогда, братишка, полный вперед! Вместях мы это дело мигом сработаем, зато потом, дорогуша, — спать. Спать, спать, спать!…

— С тобой… хушь на тот свет… — возликовал пьяный монтер и благодарно обслюнявил ему подбородок.

Подхватив одной рукой сумку, другой — ее хозяина, Литвинцев направился прямо к высоким воротам. Часовой остановил, стал разбираться, кто да что, да зачем. Потом вызвал из караулки своего начальника.

— Вот, полюбуйтесь, господин унтер-офицер! Говорят, вы затребовали электрические сети чинить, а сами и лыка не вяжут. Что делать прикажете?

— Это он не вяжет, — выступил вперед Литвинцев, — а я за каждого пьяницу не ответчик. Знал ведь, куда идем, и все-таки нализался, мерзавец! Да стой ты, родимый, когда с тобой сам господин офицер говорить изволит!

— Дыхни! — коротко приказал унтер.

Петр «дыхнул».

— Глядит-ко, тверезый! — искренне удивился тот. — Что ж, в таком случае придется поработать за двоих. Эттого пропустить, а эттого… пусть полежит пока у ворот…

Случай явился, случай творил чудеса, но и сам Петр уже вошел в роль.

— Я-то тверезый, господин офицер, да вот только работа моя — на столбах, на улице. А в помещении должен работать он. У него на это и документ выписан, и инструмент есть. Понимаете?

— А ты понимаешь, что в тюремном помещении свет потух! — заорал вдруг унтер. — Или прикажешь — в ночь без света? С таким-то народцем? А ну, выполнять что приказано, и чтоб через час свет у меня горел!

Через час свет в тюремной больнице горел. В караулке тоже. А еще через час в теплом доме Калининых Литвинцев ставил перед боевиками задачу:

— Новоселову — раздобыть саперные кусачки с длинными ручками. Калинину — найти хорошую пролетку с лошадью и подобрать надежную квартиру. Мызгину — разведать состояние Чевардина и предупредить о готовящемся побеге. Всем остальным — приготовить оружие, и ждать общей команды. Время и место сбора сообщу дополнительно…

Прежде Чевардина Литвинцеву видеть не приходилось, поэтому в больнице разыскивать его он не стал. Не знали Алексея и уфимские боевики, так что с передачей пришлось послать Мызгина. Тот успешно выполнил задание и, вернувшись, возбужденно докладывал:

— Алексей после операции еще не ходит, но до окна доберется. В палате их только двое: он и еще один — очень тяжелый. Ни сиделки, ни надзирателя при них нет. Окно палаты выходит во двор…

Обговорив свой план с членами совета, Литвинцев приступил к его исполнению. Это было его первое боевое дело в Уфе, и очень хотелось, чтобы оно прошло без сучка, без задоринки. Поэтому все готовил основательно. Сам отбирал и готовил людей, определял роль и место каждого, требовал абсолютной аккуратности и беспрекословного подчинения. Ребята попались ему бывалые, обстрелянные, все схватывали на лету, легко и даже как-то беспечно. Иногда эта беспечность походила на браваду, и тогда он начинал сердиться, ибо никакой бравады и беспечности в боевой работе не терпел.

Ночь, выбранная для проведения операции, выдалась холодная и ветреная. Небо еще днем заволокли тяжелые низкие тучи, и теперь из них то и дело начинала сыпать колючая снежная крупа. Ветер швырял ее в лицо, гремел ставнями и калитками, гнул деревья и раскачивал редкие уличные фонари.

К больнице вышли несколькими группами по два-три человека. Тихо, без единого слова приступили к делу: одни взяли на прицел часовых и караулку, другие принялись выламывать в заборе проход, третьи занялись окном.