Чтение онлайн

Энефрет обещала спасение через два Цветения после рождения ребенка… но прошло всего семь дней, а мы уже почти сдали врагу одну из семи земель от неба до моря и до гор.

— Объявите людям, — говорю я Рыбнадеку, который слушает нас, открыв рот. — Пусть все знают.

Сугрисы не смеют мне перечить, но и не поднимаются с места, когда Инетис уходит так же неожиданно, как и пришла.

Они все получили в том бою раны. Им придется остаться.

Я останусь с ними.

Унна не приходила утром и не помогала лекаркам, но я знаю, что она провела в палатке всю ночь, присматривая за теми, кому Цилиолис и Глея сделали отсечение. Один из них умер к концу ночи, а к полудню я узнал, что из другой палатки вынесли еще шесть бездыханных тел. Нас осталось около десятка в этой палатке, и от стонов и жалоб мне стало так тоскливо, так что я попросил Глею сделать мне повязку и выбрался к сугрисам.

Я думал, что рана будет болеть, что начнется лихорадка, но разум мой ясен и тело не бросает в жар. Вот только пальцы не слушаются и никак не хотят сжиматься вокруг древка друса или рукоятки меча.

Если на нас нападет враг, мне придется или держать оружие левой рукой, или умереть беззащитным. Но, скорее всего, смерть придет за мной раньше. В пустом лагере мы умрем один за другим уже совсем скоро. Я слышу голоса — к палатке Инетис спешат здоровые. Они хотят убраться отсюда поскорее, чтобы не видеть смертей и не чувствовать смрад, исходящий от тлеющих на огне тел. Скоро этот костер потухнет, а разводить новый уже незачем. Кто положит в огонь последнее мертвое тело? Да и кого теперь спасет сожжение?

— Серпетис, ты не можешь пойти с нами, — говорит мне Унна, когда после дневной трапезы у сугрисов я возвращаюсь в палатку. Она уже там, и ее лицо кажется каким-то раздутым из-за слез, которые еще блестят в глазах. — Я говорила с Инетис, но… если в Шин еще не дошла зараза, тебе туда нельзя.

Она накладывает мне новую повязку и смотрит на рану, вокруг которой все расползается холодная чернота. Я не ощущаю прикосновений ее пальцев к этой холодной черной коже. Не ощущаю боли, когда она касается раны. Ничего.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я. — Это бесполезно. Оставь лекарства тем, кому они нужны. В Шине они вам понадобятся.

Я не могу ничего поделать с собой — голос звучит резко и почти грубо. Но она слишком близко, и я не могу ничего не чувствовать — не тогда, когда ее лицо так живо напоминает мне о ночи в конюшне, не тогда, когда гибкое тело, спрятанное под теплой одеждой, оказывается так близко к моему

Я смотрю на Инетис, которая носит моего ребенка, и внутри пусто. Я сжимал ее в своих объятьях до боли. Я целовал ее губы, слушал ее сбивающееся дыхание — и сердце мое спокойно бьется в груди, когда она проходит мимо.

Я слышу, как Унна называет мое имя — и кровь вскипает при звуке ее тихого голоса. Она поднимает голову — и я снова вижу взгляд, который в ту ночь заставил меня позабыть обо всем в этом мире.

Но это магия заставила меня ее пожелать, и это чары Энефрет заставили меня поддаться этому желанию. Не страсть и не любовь — ведь мне не нравится это тонкогубое лицо со шрамом, не вызывают похоти эти узкие бедра и плоская грудь, и этот тихий голос, словно боящийся нарушить тишину, совсем не кажется томным. Энефрет создала между нами связь с помощью магии — и только. Но теперь магии нет, и от этих воспоминаний мне нужно избавиться любой ценой.

— Я не теряю надежды, — говорит Унна, и я отвлекаюсь от своих мыслей и вспоминаю о сути нашего короткого разговора.

— Ты не теряешь веры в Энефрет, — поправляю я. — Ведь так? Думаешь, что раз она позволила вам однажды вернуть меня с края смерти, то теперь точно не даст умереть? Я видел ее, я же тебе говорил. Она обещала вернуть Асморанте процветание после этой войны, и она это сделает. Но она не обещала, что я переживу войну, так что у вашего путешествия, как видно, другая цель.

— Мы пришли сюда, чтобы спасти тебя, — говорит она. — Ребенок позвал нас сюда, и я ходила и искала тебя на поле боя, в снегу, среди других тел…

Голос Унны замирает, когда она натыкается на мой взгляд. Уже молча она завязывает узел, поднимается, поднимает таз с грязными повязками. И неожиданно, словно решившись, говорит:

— Мы уходим вечером. Инетис ждет от сугрисов вести для фиура Шинироса. Если хочешь, я передам что-нибудь для фиура… или твоего отца. Из Шина вести наверняка побегут в Асмору…

— Я думаю, ему и так сообщат, что я умер, — говорю я.

Чего она хочет? Прощания со слезами? Признания на смертном ложе? Или слов о том, что мне страшно, и что я не хочу умирать?

— Прощай, — говорю я и отворачиваюсь.

Я слышу, как она разговаривает где-то в другом конце палатки с Глеей, но лежу с закрытыми глазами и притворяюсь, что сплю, пока не засыпаю на самом деле. Солнце клонится к закату. Раненые кричат, что не хотят умирать, кто-то стонет, и вскоре воины затаскивают в палатку окровавленное тело — один из солдат попытался вырезать черноту из своей раны походным ножом. Он сопротивляется так упорно, что его оставляют в покое. Все боятся ран, боятся заразы, которая тут же вонзит в плоть свои зубы. Я оглядываюсь вокруг, когда женщины начинают разжигать по палатке свет. Беспрерывные жалобы и запах снадобья угнетают и без того подавленное настроение. Я слышу торопливые шаги — мимо проходит Глея, и на мой оклик она не останавливается и даже не замедляет шага.

— Вы бросаете нас! — выкрикивает один из раненых. — Вы же лекари, вы должны лечить, а вы бросаете нас!

Но она не оборачивается, хотя наверняка чувствует на своей спине наши взгляды. Ее помощницы торопливо раздают снадобья и тоже спешат прочь, словно боятся не успеть.

— Правительница раздала всем какие-то магические метки, — говорит один из раненых, и голос его разносится по почти пустой палатке. — Магические! Откуда здесь взялась магия, если ее нет? Почему правительница не может спасти нас, если магия не покинула ее?

Он почти кричит, и от этого мне становится тошно. Если принять смерть — так принять ее, как подобает воину. Если умереть от ран, то без стона и крика, как солдат, отдавший жизнь за свою страну.

Я поднимаюсь и выхожу из палатки, и словно попадаю в другой мир, освещенный последними лучами солнца. У палатки Инетис собрался народ, а сама она стоит в окружении Унны, Л’Афалии и Цилиолиса и оглядывает всех взглядом, который я никогда у нее не видел.

Она смотрит на них, как правительница. Как син-фира, решающая, кому жить, а кому умереть. Она не похожа на ту, что я встретил в доме Мастера посреди вековечного леса. Из ее глаз исчезли неуверенность и страх. Она наполнена магией до краев, и воздух золотится и еле заметно гудит вокруг ее тела.

— Если ты здорова, у тебя появится моя метка, — говорит она, протягивая руку и касаясь раскрытой ладони Глеи, подошедшей к ней. — Всех, кто отмечен, мы заберем с собой. Если ты больна, ты останешься здесь.

Инетис отнимает руку, и лицо Глеи, когда она оглядывается вокруг, светится от радости. Она здорова и может уйти. Я замечаю неприкрытую ненависть на лицах стоящих поодаль воинов, среди которых — две лекарки. Видимо, им повезло меньше.

— Все прошли? — спрашивает Цилиолис, повысив голос. — Если вы не отмечены, вы не сможете уйти с нами. Давайте же, не мешкайте! Подходите, даже если вы ранены. Выбирает не правительница, выбирает ее магия.