Чтение онлайн

За чары, которые не сработали.

За обман, который раскрылся только после смерти Лилеин.

За вечную боль в сердце моего отца.

Пусть кто-то другой расскажет ей эту историю. Но только не я. Не я.

— Ты поможешь мне? — Унна кивает в сторону Инетис, и я все-таки пропускаю ее, позволяю пройти. — Я вытащу иглу, а потом пойду, проверю тех воинов. Им нужна помощь.

— Пусть Л’Афалия придет сюда, — говорю я. — Передай ей.

Унна кивает. Быстро омывает руки в тазу с водой и подходит к кровати с куском чистой ткани в руке. Но стоит ей коснуться Инетис, как та вскрикивает и дергает головой — не просыпаясь, не открывая глаз, но явно ощущая прикосновение.

— Яд действует не как обычно, — говорит Унна растерянно. — Подержи ее. Я вытащу иглу. Лучше сделать это поскорее.

Я киваю и подхожу ближе. Инетис мечется, даже вскрикивает, когда окровавленный кончик иглы показывается из раны, но Унна тут же намазывает это место какой-то мазью и прикладывает кусочек ткани — и она успокаивается.

Я убираю руки и отступаю от кровати, злясь на себя за то, что разговора не выходит. Я должен ей приказать — но вместо этого я уговариваю и предаюсь воспоминаниям. Так быть не должно.

Унна подносит иглу к огню и внимательно ее разглядывает.

— Если бы была магия, я бы могла попробовать узнать, что это за яд. — Она смотрит на меня, чуть прикусив тонкую губу. — Я не знаю, когда она очнется. Она может спать всю ночь или несколько дней. Но она слишком беспокойная для той, которую усыпили ядом. Наверное, из-за ребенка, он принял часть яда на себя.

Я разглядываю лицо Инетис: оно обманчиво спокойно сейчас, и только золотые всполохи под кожей не дают себя провести.

— Противоядия у меня нет, но если бы нам позволили добраться до лекарского дома, я бы могла его отыскать, — говорит Унна, вытирая руки об корс.

Я слышу за дверью голоса и понимаю, что сюда могут войти в любой момент. Мне не хочется оставаться с Унной наедине так долго — отец еще в Асме расспрашивал меня о ней, все пытаясь выведать, не моя ли она девка. И тогда, обуреваемый воспоминаниями о ночи в конюшне, я глупо краснел и отводил глаза.

— Тебя отсюда не выпустят, даже если я попрошу, — говорю я. — Но это неважно. Если она не придет в себя в ближайшее время, вам придется уехать в Асму. Если придет, вам все равно нужно будет оставить Шин. Инетис мне пообещала.

— Мы не уйдем, — снова начинает она. — Мы не уйдем, пока Шин не будет отбит.

Я злюсь, и голос мой звучит резче:

— Ну, тогда отец заберет вас силой. Как только твой друг-воин привезет Цилиолиса, вам придется загрузиться в повозку и уехать. Вам не позволят остаться здесь. Отец намерен увезти Инетис в Асму, и он это сделает.

— Серпетис, мы не уйдем отсюда, так хочет Инетис, так хочет избранный, так хотим мы с Цилиолисом! — На глазах ее выступают слезы, и она смахивает их рукой так резко, что чуть не залезает пальцами в глаза. — Ты разве не понимаешь? Родится ребенок, и нам придется уйти из Асморанты, и это значит, что мы можем больше никогда не увидеть ни Шинироса, ни Цветущей долины! И Цилиолис потеряет Глею, а я… — она спотыкается на слове, но снова продолжает, — тебя…

Я молчу так долго, что она уже не может больше отводить взгляда и все-таки смотрит на меня. Увидев выражение моего лица, Унна закусывает губу и отворачивается к Инетис, без надобности щупая ее лоб и поправляя волосы.

— Прости, я не хотела тебя расстроить, и… — начинает она и замолкает, а я все думаю о том, что она сказала, и мысли мои похожи на солнечные блики на мутной воде Шиниру.

И я не расстроен. Я далеко не расстроен, но признаваться ей в этом не я стану. В моей голове — вихрь мыслей, в груди — водоворот чувств, в крови — раскаленное железо желания. Она сказала мне о том, о чем я не знал, но догадывался — открыто, честно, глаза в глаза… совсем так та Унна из ночного морока. И мое тело отзывается на ее откровенность так же, как и тогда.

Это все чары Энефрет — говорю я себе снова. И я слишком долго нахожусь с Унной рядом — слишком часто вижу, слишком близко оказываюсь, слишком много говорю, и сейчас, в этой маленькой сонной, при свете неяркого пламени она так похожа на девушку, которая позвала меня ночью на конюшню.

Может, в этом и есть смысл? — спрашиваю я себя. Может, мне тоже стоит задуматься о том, что будет дальше, когда она уйдет? Буду ли я вспоминать ее и представлять себе ее губы и лицо, поднятое в ожидании поцелуя, которого так и не было?

Быть может, все, что мне нужно сделать, чтобы получить ответ — сдаться.

Она продолжает что-то говорить, оправдывая меня передо мной же, когда я приближаюсь и поднимаю руку, чтобы дотронуться до ее лица. Оно почти такое же, каким я его помню — шероховатая кожа, неровность там, где шрам стянул плоть — только не ледяная, потому что Унна теперь не стоит на холодном ветру, и ветер не сдувает с нее остатки тепла.

Она почти каменеет от этого прикосновения. Ей страшно — я вижу, как страх плещется в ее глазах, и запоздало осознаю, что для нее это прикосновение, эта близость мужчины рядом наверняка впервые. Но кроме страха там есть кое-что еще. Отчаянная надежда, ожидание… и готовность принять удар, когда я отвернусь и уйду, так и не сделав того, что должен сделать.

Но я уже не отступлю. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к губам Унны — почти отчаянно, но уже ни на что не надеясь — и на мгновение замираю.

Потому что в тот миг, когда я коснулся ее, все становится ясно.

Это не чары проклятой Энефрет. Это не заклятие, не желающее меня отпускать после того, как все, что должно было быть сделано, свершилось.

Это ее глаза и ее голос, и ее присутствие рядом, одновременно раздражающее, но наполняющее странным ощущением смысла все то, что происходит вокруг.

Это она. Только она. И я. Только я.

Я не сразу понимаю, что Унна меня отталкивает, и только легкий вскрик, сорвавшийся с ее губ прямо мне в рот, приводит меня в чувство. Рука упирается мне в грудь изо всей силы. Мне приходится отступить, сдаться, позволить ей себя оттолкнуть. Я не спрашиваю, в чем дело — сквозь биение сердца в ушах я тоже слышу этот звук, и мы оба оглядываемся на Инетис, которая вдруг начинает хрипеть и извиваться на постели — так яростно, будто в нее вселилась змея.

— Р-р-р-р! — рычит она. — Р-р-р-р!

Почти одновременно где-то в доме одновременно раздаются два жутких крика боли.

Глаза Инетис открываются. Полные золотого огня ямы глядят на нас яростным взглядом.

— Мне больно, — говорит Избранный. — И им будет больно, потому что больно мне!

Крик раздается снова, и теперь как будто на улице, и я делаю шаг к окну, но Унна меня опережает и откидывает шкуру, впуская запах и звуки внутрь.

Перед домом фиура на холодном снегу корчится человеческое тело, объятое пламенем. Человек кричит, и его боль так сильна, что мне кажется, я могу протянуть руку и зажать ее между пальцами.