Чтение онлайн

Луиза вздохнула, в последний раз вытерла глаза и отдала Ральфу платок – уже, разумеется, не такой чистый, но еще вполне пригодный для использования.

– И когда они переглянулись, я поняла: это все. Даже скорее не поэтому поняла, а по тому, как выглядел Гарольд. Он выглядел как мальчишка, которого поймали на том, что он стащил шоколадку из пакета в кладовке. А Дженет… она наградила его таким взглядом, который я не люблю больше всего. Я его называю взгляд-бульдозер. И она у него спросила, кто из них перескажет мне, что сказал доктор: он или она сама. В итоге заговорили оба. А когда они закончили, я была уже вне себя от страха – меня буквально трясло. И что меня больше всего взбесило… я представила себе, как Карл Литчфилд рассказывает Гарольду все, что я считала своей тайной. Понимаешь, он просто ему позвонил и все рассказал, как будто так и надо.

Луиза тихонечко всхлипнула.

– «То есть ты думаешь, что я совсем выжила из ума? – спросила я Гарольда. – В этом все дело, да? Вы с Джен думаете, что у меня крыша поехала на шестьдесят девятом году жизни?» Гарольд опять покраснел, начал возить ногой под креслом и что-то бормотать себе под нос. Что-то типа, что он вовсе не думает ничего такого, но он просто заботится о моей безопасности, как я заботилась о его безопасности, когда он был еще ребенком. И все это время Джен сидела себе, жевала булки и смотрела на него так, что я готова была ее убить – как будто она считает, что он даже и не человек, а какой-нибудь таракан, который пытается говорить как юрист. Потом она встала и спросила, можно ли ей «воспользоваться удобствами». Я сказала: валяй, воспользувайся, – и еле сдержалась, чтобы не добавить, что не видеть ее даже пару минут – это уже величайшее облегчение. «Спасибо, мама Луиза, – сказала она тогда. – Я ненадолго. Нам с Гарри скоро уезжать. Если вы все-таки не хотите поехать с нами, тогда, я думаю, разговор окончен. Только перед людьми неудобно. Встреча назначена, нас будут ждать».

– Ну и сука, – заметил Ральф.

– Ну, тут уж я не выдержала. Я ей сказала: «Я всегда прихожу на встречи, Дженет Чесс, но только на те, которые назначаю сама. А на те встречи, которые назначают за меня, мне глубоко плевать». Она всплеснула руками, как будто с досады, что ей приходится общаться с такой непробиваемой идиоткой, как я, и оставила нас с Гарольдом одних. Он смотрел на меня своими здоровенными карими глазами, как будто ждал, что я извинюсь. Я уже сама подумала, что проще будет извиниться, только бы он не сидел с таким выражением. Он был похож на побитого кокер-спаниеля. Но я не извинилась. И не стала бы извиняться. Я просто посмотрела на него, и через пару минут он сказал мне, чтобы я больше не злилась. Он сказал, что волнуется за меня, что я здесь совсем одна, что он просто пытается быть хорошим сыном, а Дженет пытается быть хорошей дочерью. «Я все понимаю, – сказала я, – но ты тоже должен меня понять. Манипуляции за спиной человека – это не самый хороший способ показать, как ты его любишь и как ты о нем заботишься». Он снова надулся и зашипел. И заявил, что он не считает это манипуляциями за моей спиной. Когда он это говорил, он смотрел на дверь ванной. Я прекрасно поняла, что он хотел этим показать. Что и Дженет тоже не считает это манипуляциями. Потом он сказал мне, что я все не так поняла: ведь это Литчфилд им позвонил, а не наоборот. «Допустим, – сказала я. – А что тебе помешало повесить трубку, когда ты понял, о чем он собирается говорить? Это было неправильно, Гарри. Что с тобой происходит, скажи мне?»

Луиза перевела дух.

– Он начал оправдываться и мямлить что-то, и я даже подумала, что он собирается извиниться. Но тут вернулась Дженет, и вот тогда и случилось самое страшное. Она спросила меня, где бриллиантовые серьги, которые они подарили мне на Рождество. Я слегка растерялась от такой неожиданной смены темы и первые пару секунд даже сказать ничего не могла, так что и вправду можно было подумать, что выжила из ума. Потом я все-таки сообразила, о чем она говорит, и сказала, что они, как всегда, лежат на фарфоровом блюдечке на шкафу у меня в спальне. У меня есть шкатулка для драгоценностей, но эти серьги и еще несколько украшений я туда не убираю. Они такие красивые, что мне порой хочется просто на них смотреть-полюбоваться. К тому же бриллианты там крошечные, и я не думаю, что кто-то вломится ко мне, чтобы их украсть. И обручальное кольцо, и камею из слоновой кости, которые я храню в том же блюдечке. Не такие уж это и ценности.

Луиза грустно взглянула на Ральфа, и он снова взял ее за руку.

Она улыбнулась и глубоко вздохнула.

– Для меня это так тяжело.

– Если не хочешь рассказывать дальше…

– Нет, я хочу рассказать… впрочем, я мало что помню. Это было так ужасно. Понимаешь, Дженет сказала мне, что знает, где я их держу и что их там нет. Кольцо есть, камея есть, а вот сережек нету. Я пошла проверить – она оказалась права. Мы перерыли весь дом, но ничего не нашли. Серьги исчезли.

Теперь Луиза вцепилась в руку Ральфа двумя руками. Она не смотрела ему в глаза – она говорила куда-то в молнию у него на куртке.

– Мы вытащили всю одежду из шкафа… Гарольд отодвинул сам шкаф от стены, мы посмотрели за ним… под кроватью и под диваном… и каждый раз, когда я смотрела на Дженет, она таращилась на меня этаким сахарно-приторным взглядом. Мягким таким, как подтаявшее масло. И ей даже не нужно было ничего говорить. Я и так понимала, что она хотела сказать. И она, кстати, знала, что я это знаю. Теперь видите? – говорил этот взгляд. Теперь вы сами должны понять, что доктор Литчфилд был прав, когда позвонил нам с Гарольдом, и мы с Гарольдом были правы, когда назначали эту встречу. Потому что вам необходим должный уход. И в Ривервью-Эстейтс вам его обеспечат. А уход вам действительно необходим, и то, что случилось, – лишнее тому подтверждение. Вы потеряли такие красивые сережки, мы их вам на Рождество подарили… у вас серьезные нарушения когнитивной способности. Этак вы скоро пожар тут устроите, забудете выключить духовку или фен уроните в ванную.

Луиза снова расплакалась, и Ральфу было больно на это смотреть. В этих слезах было отчаяние, глубокое отчаяние человека, которому стыдно до самой глубины души. Луиза спрятала лицо у него на груди. Он обнял ее. Луиза, подумал он. Наша Луиза. Но нет; ему больше не нравилось это макговернское выражение. Впрочем, оно и раньше ему не нравилось.

Моя Луиза, мысленно поправился он, и мир вокруг снова наполнился красками. Звуки обрели новую глубину и объем. Ральф посмотрел на свои руки и на руки Луизы. Вокруг них мерцали красивые серо-голубые нимбы цвета сигаретного дыма. Ауры вернулись.

– Тебе надо было их выгнать, как только ты поняла, что исчезли сережки, – услышал он свой голос, и каждое слово звучало отдельно и четко и было великолепно, как чистая молния, как прозрачный кристалл хрусталя. – Сразу же гнать их из дома.

– Да, теперь-то я понимаю, – сказала Луиза. – Она просто ждала. Ждала, что я обязательно совершу промах. И, разумеется, дождалась. Но я была так расстроена… сначала этими перепирательствами по поводу поездки в Бангор, в этот проклятый Ривервью. Потом, когда я узнала, что мой доктор выболтал им такое, о чем не имел права болтать… И в довершение ко всему, я потеряла сережки – самое ценное из всего, что у меня было. И знаешь, что меня добило? Что именно она обнаружила пропажу. Так что вовсе неудивительно, что я растерялась и не знала, что делать. Разве я виновата?

– Нет. – Ральф поднес ее руки к губам, и для него их движение в воздухе прозвучало как приглушенный шорох ладони, скользящей по шерстяному одеялу. Он ясно увидел светящийся отпечаток своих губ на тыльной стороне ее правой перчатки, проявившийся на мгновение в голубом поцелуе.

Луиза улыбнулась.

– Спасибо, Ральф.

– Не за что.

– Ты, наверное, уже догадался, чем все закончилось? Джен сказала: «За вами действительно нужно присматривать, мама Луиза. Доктор Литчфилд говорит, что вы уже в том возрасте, когда человек не способен как следует сам о себе позаботиться. Поэтому мы и подумали о Ривервью-Эстейтс. Может, мы были слишком напористы. Но это лишь потому, что нельзя терять время. И теперь вы сами видите почему».

Ральф поднял глаза к небу. Сейчас оно было похоже на безбрежный поток зеленовато-синего огня, а облака – на хромированные дирижабли, плывущие в этом потоке. Потом он перевел взгляд на подножие холма. Розали лежала на прежнем месте. Темно-серая веревочка, что поднималась от кончика ее морды, легонько покачивалась на прохладном октябрьском ветру.

– И вот тогда меня понесло… я буквально взбесилась. – Луиза улыбнулась, и Ральф подумал, что это – ее первая за сегодняшний день улыбка, в которой было веселье, а не какие-то другие, далеко не такие приятные чувства. – Нет… я не просто взбесилась. Я взорвалась. Если бы в этот момент меня видел мой внучатый племянник, он бы сказал: «Баба Луиза грохочет, как бомба».

Ральф рассмеялся. Луиза тоже; но ее смех получился немного натянутым.

– Но что меня больше всего разозлило… Дженет знала, что именно так и будет. Она хотела, чтобы я загрохотала, как бомба, потому что потом – и она это знала – я бы чувствовала себя виноватой. И я действительно чувствую себя виноватой. Я стала орать. Я сказала, чтобы они убирались к чертовой матери из моего дома. У Гарольда был такой вид, как будто ему хотелось провалиться сквозь землю… он всегда как-то теряется, когда на него орут… а Дженет просто сидела, сложив руки на коленях, и улыбалась. И даже кивала головой, как бы говоря: «Все правильно, мама Луиза. Продолжай в том же духе, выпусти весь накопившийся яд, а потом ты, может быть, успокоишься и все же послушаешь голос разума».