Чтение онлайн

И далее дается панорамная картина бегущих со всех концов города на Дворцовую площадь матросов, измученных похмельным синдромом и пытающихся с ходу осуществить штурм Зимнего дворца с целью революционной экспроприации пивных запасов Временного правительства.

Бред это все! Военные все видели своими глазами. И были прямыми участниками героических тех событий. Они захватывали объекты связи, разводили мосты, толкали вплавь ржавое корыто революционного крейсера (исторический выстрел должен был обязательно воспроизведен). А затем Ильич отправил военных на штурм Зимнего дворца. Жестом. Жест этот впоследствии был канонизирован во многих скульптурах — выброшенная вперед и вправо, указующая в светлый путь рука вождя.

Именно таким широким жестом благословил Ильич военных на штурм, энергично выбросив этак длань, указующую в сторону Зимнего, хранящего еще холодное пиво в своих глубоких подвалах. И военные, как всегда, дружно побежали, суетливо впихиваясь в узкую горловину арки Генерального штаба, разбивая створками тяжелых чугунных ворот толстые кирпичные стены.

До сих пор непонятно, зачем нужно было испытывать такие вот дискомфортные стеснения? Всякий штурм должен быть комфортным для военного. Военный должен испытывать высочайшее от штурма блаженство. Но все идет как-то не так. Чуть левее арки широченный выход на Дворцовую площадь, а не ищущие легких путей военные порционно и судорожно самовыдавливаются на площадь и затем с дикими криками, с трехлинейками наперевес растекаются по всей ее шири. Ничего не поделаешь. Таков замысел великого мастера-режиссера. А может, это все же был замысел Ильича? Ильич ведь тоже пиво уважал… Пишут, что не вылезал из одного Цюрихского пивняка, читая подрывную европейскую прессу. Ожидал, видимо, когда напишут: «Сенсация: в России верхи уже ничего не могут, а низы уже давно ничего не хотят». И. видимо, когда-то такое напечатали… После чего Ильич стремглав впрыгнул в опломбированный германским правительством вагон и стремительно покатил в Питер, строча знаменитые «Апрельские тезисы». Покатил, дабы лазить по изразцовым балконам особняков знаменитых балерин-фавориток Его Величества Всея Великая и Малыя и Белыя… Ну, а так же не забывая про пыльные, от надвигающейся революционной бури, серые броневики производства Балтийского завода.

Ну нет, скорее всего дело не в пиве… Скорее всего, это был замысел режиссера. Ильич он ведь наверняка книжек про революцию в России не читал никогда. А режиссер… шибко грамотным и любопытным был он, и прежде чем браться за съемку, наверняка долго сиживал он в архивах и воспоминания очевидцев, наверняка, читал, а может даже и с кем-то из них лично беседовал. В далеком детстве. В коротких штанишках у костра пионерского лагеря «Артек».

А раз так — быстро побежали куда-то военные. Стоп, стоп, стоп. Дубль второй. И второй раз побежали военные. Но опять уже привычное: «Стоп, стоп, стоп. Дубль третий». Побежали военные и в третий раз. «Стоп, стоп, стоп. Снято!» Как так? Всего-то три дубля? Чуть позже становится известно, что дублей, наверняка, должно было быть больше, но при очередном порционном выдавливании один из революционных артистичных военных впал в состояние крайнего раздражения по поводу неумелого государственного менеджмента, осуществляемого Временным правительством, так торопился сказать бездарному правительству этому, что-то вроде: «Эй, которые временные, слазь!», что потерял над собой контроль и по неосторожности вонзил штык трехлинейки в спину впереди бегущего революционного своего товарища.

Почувствовал, видно, великий мастер, что ситуация начинает выходить из-под контроля и решил прекратить череду героических штурмов. Тем более, что списывать боевые потери официально было не на что. Обучаемые военные — это ведь артисты-то неофициальные. Официально они сидят за партами или там за различными, возможно ими же самими и собранными лабораторными установками. А тут, раз — и уже трясутся с колотыми штыковыми и огнестрельными ранениями в каретах скорой помощи, утыканные со всех сторон спасительными трубочками. Все это уже начинает попахивать махровой уголовщиной. Куда же делась оплата их «массовочного» труда? Где эти по «три рубля в сутки»? Да еще помноженное на такое количествовоенных? Видимо, лишние разбирательства великому мастеру кинематографа были не к лицу. А посему съемки быстро прекратились. От греха, как говорится, подальше.

И, слава Ему, прекратили! Теперь скорей, скорей наверстывать упущенное в учебе, в том, что все-таки, наверное, будет необходимо на войне. Военный для нее ведь, для войны предназначен, а не для экономии фондов Союза кинематографистов и набивания карманов его великих мастеров. На войне ведь не удивишь противника, например, приобретенным сценическим мастерством, там, наверняка, потребуются удивления совершенно другого рода.

Но, опять же, все погони за упущенными знаниями проистекают на фоне всевозможных нарядов и работ на различных овощных базах, в морских и речных портах и даже хлебозаводах славного города Ленинграда (текущее название было немедленно возвращено городу сразу после завершения съемок злополучного фильма).

А какова, собственно, судьба самого фильма? Занял ли он какое-нибудь высокое место на престижном каком-нибудь фестивале? Многие из военных киноактеров его так ни разу и не посмотрели. Не удосужился великий мастер устроить бесплатный показ своего очередного шедевра для своих бесплатных актеров. А тем бесплатным, которым все же удалось посмотреть фильм за свои кровные, стало грустно вдвойне: «За что?» — возмущались они и плевали на ни в чем не повинную питерскую землю.

Конечно же, по прошествии ряда лет все это воспринимается уже не так озабоченно. Можно сказать, вспоминается с теплой улыбкой на сморщенных старостью губах. Есть ведь что вспомнить. Боевая революционная молодость, понимаете ли… Главное — в это до конца не поверить. А то все может закончится официальным обращением в органы государственной власти на предмет выдачи специального удостоверения: «Удостоверение участника штурма Зимнего дворца» и, в дальнейшем, предоставления целого комплекса специальных льгот. А этот случай уже может быть расценен, как сугубо клинический. Остерегайтесь. И берегите себя.

А когда же, позвольте спросить, учились-то эти неугомонные и несгибаемые военные? — может задастся вопросом любопытствующий и упорный читатель, с трудом, но все же одолевший несколько предыдущих повествований о многочисленных препятствиях, встающих скалистыми горами на многотрудном пути обучаемых военных.

Отвечаю любопытствующему и терпеливому — в промежутках.

«Да в каких таких промежутках? — не унимается читатель. — Я вроде бы все внимательно до сих пор читал. Не было никаких промежутков. То они, военные эти, долго топают какими-то противоестественными шагами. Затем с идиотически счастливыми улыбками размахивают большими флажками на широких площадях, пропагандируя спортивные достижения советской молодежи. Или же шляются в поисках пищи по овощным базам и портам. А то возьмутся водку пить, а глаза залив, массово дерутся, пролетариев обижают. Не дают пролетариям с дамами покуролесить. Пользуются тем, что дамы им за что-то благоволят, невзирая на ливерные запахи. А громко петь и плясать в пивняках? Просто возмутительно! Люди пришли спокойно пивка попить, а они… Ведрами! Или же еще выкупаются в каких-нибудь зловонных помоях, слегка обмоются прохладненькой водичкой и сразу в артисты норовят. А когда военным этим все надоест, ну решительно все, они встают в пять утра и идут в баню с песнями про старика Козлодоева, в бане почему-то не моются, а только меняются между собой ношенным нижним бельем. Полнейший беспредел, разврат и антисанитарию учиняют везде эти военные. Везде, где бы они только не появились! Вот и все, что я из прочитанного понял. И никаких промежутков не обнаружил!»

Не хочу обижать вас, о внимательнейший из читателей, и пересказывать пошлый анекдот про гинеколога, который тоже никак не мог обнаружить промежутка и все время попадал не туда. А когда обнаруживал свой очередной промах все время недоумевал: «Как? Не может быть! Промежуток должен быть!» И прошу поверить на слово: промежутки действительно были.

Промежутки иногда совпадали со специальными временными отрезками, называемыми в распорядке дня обучаемых военных предельно коротко — самоподготовка. Правда, размерами промежутки обладали теми же, гинекологическими. Но военные все же как-то умудрялись в них попадать. А попав, каким-то чудом научились разбираться в электрических принципиальных схемах (на них, на схемах, значит, прямо так и было написано: «Схема электрическая, принципиальная», и принципиальность ее состояла в яростном неприятии всяческого недомыслия о многочисленных ее достоинствах) и в механизмах распространения радиоволн, и в программировании на языках высокого уровня, и во многом-многом другом, составляющем теоретическую базу того, что пригодилось бы военному на войне, если бы она неожиданно вдруг началась.

Только бы замыслил чего неладное коварный и беспардонный дядюшка Сэм в те далекие годы холодной такой войны, военные тут как тут — оба-на, из широких карманов сразу все уравнения Максвелла и по голове ему сначала ротором — «Бац!». А потом, вдобавок еще и дивергенцией по кумполу — «Хрясь!». «Ого!» — удивился бы дядя Сэм, отступая и потирая ушибленную излучением голову. Некоторое время он еще бы поартачился (А как же? Больно спесив он от рождения…), но, пропустив множество по-военному жестких ударов, пришлось бы ему в конце-концов быстро исчезнуть за океаном, роняя в темно-бирюзовую морскую глубину ядовитую смесь мутных слез и густых зеленых соплей. Вовремя бы вспоминил этот гнусный дядька, что у нас в то глубоко штильное время много всего интересного было помимо ротора и дивергенции. И даже керосин был. Сейчас куда-то, правда, все это подевалось. Износилось. Морально и физически состарилось. Коррозия и старение металлов, понимаете ли. Скрипит, бывалыча, ракета надрывно и с места не может стронуться. Горит турбонаддувно на старте — просто водопад огня, или минометно подпрыгивает, но не летит никуда, беспорядочно падает неподалеку. А все из-за проклятой закупорки сосудов головного мозга. Разруха, как известно из классики, она же в головах, прежде всего. Но ротор с дивергенцией еще остались. Правда, многие из тех, кто о них когда-либо задумывался, давно уже за границу подались. Там теперь и задумываются. Озаботились, так сказать, нуждами когда-то вражеской, а теперь своей уже родной, обороноспособности.

А обучаемые военные про ротор и дивергенцию и про многие другие умные слова узнавали только благодаря неумолимым своим и неистовым в своей неумолимости хитроумным «преподам». Большинство из них с гордостью носило советские, не упрощенные еще, ученые степени и научные звания и искренне удивлялось, например, когда военные после двухгодичного курса высшей математики ни улавливали разницу между интегрированием по Риману или, например, по Лебегу. А когда военные начинали слабо возражать, говорить какие-то слова о недавно обнаруженной ими определенной несовместимости интегрального исчисления с суровостью военной жизни, «преподы» радостно соглашались с ними и даже сами рассказывали интересные истории, подтверждающие правильность этой догадки, а затем, вступая в противоречие с собой же, совершали некоторые циничные акты, направленные на полную дискредитацию замечательной такой догадки вдруг озарившей обучаемых военных.

Например, один из них, услышав о несовместимости, сразу весь как-то оживился и поведал историю встречи с интегралом в суровых условиях военной действительности (молния попала в приемную антенну и придала ей знакомый змеинно-извилистый вид). По окончании короткого своего повествования «препод» обычно равнодушно писал на первом листе выстраданного военным курсового проекта: «Пока — «неудовлетворительно», напутственно ставя тем самым «пока-неудачника» на широкую дорогу дальнейших творческих дерзаний. Далее обычно следовало короткое, но поразительно емкое устное напутствие. Напутствие, несмотря на свою лаконичность, придавало «пока-неудачнику» довольно ощутимое начальное ускорение, обеспечивающее перегрузку где-то на уровне 5g. При этом действие перегрузки существенно усугублялось увесистым списком дополнительной литературы.