Чтение онлайн

Когда я думаю о том, что в тот вечер я в последний раз видела Ватару улыбающимся, меня охватывает мучительное чувство. У него была очень спокойная улыбка. Улыбка юноши с чистой и светлой душой.

После этого я проводила Ватару до конца нашей улочки, и там, как раз в тот момент, когда я собиралась поцеловать его на прощанье, нас увидела та самая девочка-старшеклассница, что жила в доме на углу. Так я его и не поцеловала.

Полицейским расследованием было установлено, что кроссовки сорокового размера, следы от которых были обнаружены во дворе храма Риннодзи, принадлежали Юноскэ Сэки. Кроме того, отпечатки пальцев на сумочке, лежавшей рядом с Эмой, совпали с отпечатками Юноскэ, найденными в чайном домике в Китаяме.

Около часа дня семнадцатого декабря, через три дня после убийства Эмы, Юноскэ вернулся в чайный домик, где был встречен поджидавшими полицейскими, которые потребовали от него добровольно пройти с ними в участок. Тут же на месте он во всем признался.

В этот момент рядом с Юноскэ находился Ватару. С самого утра в тот день шел снег. Посмотрев, как уводят Юноскэ, Ватару вышел из чайного домика и направился прямиком ко мне.

Он пришел, держа под мышкой альбом для зарисовок. Когда-то давно он купил его в лавке художественных принадлежностей, где у нас была назначена встреча. Небольшой, размером с тетрадь, в плотной картонной обложке, с темно-коричневыми тесемками для завязки.

Уголок обложки на альбоме покоробился, намокшие под снегом тесемки безжизненно свисали вниз. Стоя на пороге и нервно перебирая рукой мокрые тесемки, Ватару сообщил мне, что Юноскэ забрали.

Юноскэ забрали. Именно так он и сказал. Механическим голосом, ровно дыша, даже с каким-то подобием усмешки в уголках губ. Входная дверь за его спиной осталась открытой, и через нее было видно, как густо валит снег.

Безучастно созерцая мой растерянный вид, он слегка пошевелил губами, будто что-то сказал. Но я ничего не услышала. Он пробыл у меня не более минуты. Потом откинул назад прядь мокрых волос и тихо ушел.

В это время тетка говорила с кем-то по телефону и не видела Ватару. А если бы увидела, что бы она ему сказала? Промямлила бы что-то неопределенное, мол, слышала, какое несчастье произошло с вашей подругой, и после этого пригласила бы зайти выпить чаю, потому что на улице холодно? Тетка просто обожала Ватару. Если бы всего этого не произошло, она непременно когда-нибудь сыграла бы для него на своем пианино.

В тот вечер Ватару сам явился в полицию и заявил, что Эму убил не Юноскэ, а он, и он же перетащил тело в храм Риннодзи. Всю ночь он продолжал отвечать на вопросы весьма скептически настроенных следователей.

Он настаивал, что на убийство Эмы его подтолкнул «приступ гнева». В тот вечер, когда он вернулся в чайный домик, Эма сидела там одна и ждала Юноскэ. Последнее время Эма так часто околачивалась у них в комнате, что Ватару не мог ни почитать книжку, ни заняться учебой, и этого его очень угнетало. Невольно он сердито прикрикнул на нее: «А не убраться ли тебе отсюда?» Эма отказалась уходить и начала осыпать его бранью. Она сказала, что вынашивает ребенка Юноскэ, и поэтому, если кто-то и должен отсюда убраться, так это Ватару. Ватару также рассказал, что его родители являются владельцами магазина «Сэнгэндо», но из-за сложных отношений в семье он никогда даже не помышлял о том, чтобы жить в родительском доме. Кроме этой съемной комнаты в Китаяме, никакого другого жилья у него нет. Так вот, когда он услышал это, то подумал, как можно быть настолько глухим к чужому страданию, и в ярости потерял голову. А когда очнулся, он уже сжимал ее горло… Этот рассказ Ватару повторял раз за разом.

На то, что в храме были найдены следы кроссовок, принадлежащих Юноскэ, Ватару ответил, что просто надел его кроссовки, чтобы перетащить тело. В конце концов полиция пришла к выводу, что Ватару оговаривает себя: во-первых, во время совершения преступления он находился в гостях у моей тетки, и как бы сильно он не спешил, все равно мог вернуться в чайный домик в Китаяме лишь намного позднее предполагаемого времени смерти Эмы, а, во-вторых, у Юноскэ на этот период времени как раз не было никакого алиби. Поэтому признание Ватару списали на его расшатанные нервы.

Юноскэ заявил следователям, что с трудом понимает, с чего это вдруг Домото взялся его покрывать, хотя они с ним были не более чем соседями по комнате. Вспоминая подробности, которые мог знать только непосредственный участник преступления, Юноскэ рассказал, что Ватару к убийству совершенно непричастен; в тот вечер он вернулся в чайный домик, когда Юноскэ уже унес тело Эмы и, набивая вещами дорожную сумку, собирался удариться в бега.

«После происшествия я один уехал в префектуру Ива-тэ, — говорил Юноскэ. — Где был в это время Домото, я не знаю. У него вообще слишком впечатлительная натура, и не исключено, что он был в таком шоке от известия об убийстве Эмы, что тронулся рассудком. Домото всегда чересчур эмоционально реагировал на смерть других людей…»

В случае с Юноскэ мотивы убийства ни у кого не вызывали сомнений. Его подруга забеременела, когда настоящая жизнь еще не началась. Более того, она не хотела делать аборт и принуждала Юноскэ жениться. А когда у тебя впереди большое будущее, нет никакого желания ни становиться отцом ребенка, ни тем более связывать себя узами брака. Однако подруга заявила, что не уйдет ни при каких обстоятельствах, и продолжала изводить его назойливыми приставаниями. Тем временем ребенок в животе у подруги становился все больше и больше. И единственным способом избавиться от нее оставалось убийство…

По признанию Юноскэ, убийство Эмы было большей частью спланированным. Вечером четырнадцатого числа, в кафе «Мубансо» он неожиданно встретился с девушкой своего соседа по комнате, госпожой Кёко Нома. В тот момент он втайне решил, что нынешним же вечером исполнит свой замысел. Нужно было лишь поручить Домото заботам Кёко Номы, и тогда на время его отсутствия чайный домик оставался в полном распоряжении Юноскэ. По самым скромным подсчетам, Ватару должен был вернуться не раньше половины восьмого. Этого времени вполне хватало, чтобы убить Эму и где-нибудь спрятать труп… Так он решил.

«Когда мы оказались вдвоем в чайном домике, Эма не давала мне возможности к ней приблизиться, и я начал нервничать. Если я подходил сзади, она тут же оглядывалась. Никакой жалости к ней я не чувствовал. В тот момент она была для меня не более чем физическим объектом. Наконец, когда она сидела, засунув ноги под котацу, я крепко схватил ее сзади обеими руками и задушил. Это было около восьми часов с минутами. Я, конечно, думал, что буду делать, если в это время явится Домото, но отступать было поздно, поэтому и страха я особенно не испытывал. Просто хотелось избежать ненужных проблем.

Я не собирался прятать труп и вовсе не за этим перенес его в храм Риннодзи. Просто мне казалось, что мертвому человеку подобает лежать на земле, и только поэтому я выбрал храмовый двор. Тело Эмы я перетащил на себе. Оно было очень тяжелым. По пути мне никого не встретилось.

Домото вернулся в чайный домик уже после того, как я унес тело. Я сказал ему, что мне необходимо срочно уехать, собрал вещи и отправился на станцию. Я понимал, что рано или поздно меня поймают, и собирался явиться с повинной — просто хотелось провести несколько дней свободным, наедине с собой. Это чувство освобождения было гораздо сильнее, чем переживания о совершенном злодеянии.