Чтение онлайн

Не исключено, что свое посвящение он адресовал не только лично Левицкой, но в ее лице всей гвардии старых большевиков-ленинцев, которые вынесли на своих плечах все непомерные трудности борьбы за Советскую власть и ее упрочение…

Писатели продолжали нас «осаждать»… Этот посетитель показался мне странным. Он не просто вошел, а буквально ворвался в кабинет. Представился:

— Смирнов… Сергей Сергеевич Смирнов. Член Союза писателей… Извините, не мог иначе… Несправедливость нельзя терпеть… Раньше быстро сажали. Теперь надо срочно разбираться. Без вас не обойтись…

Присел, раскрыл папку-портфель, извлек какие-то документы, стал объяснять цель своего визита…

Я понял, что он во время войны обнаружил любопытную, как он выразился, публикацию об обороне Брестской крепости. Наши враги с изумлением отзывались об исключительном мужестве, стойкости и упорстве защитников этой твердыни.

— А мы, — с возмущением говорил Сергей Сергеевич, — предали все это забвению. Я начал разыскивать защитников крепости, оставшихся в живых. Конечно, пошел в Музей Вооруженных Сил. Там об обороне Брестской крепости ни стенда, ни фотографии, ничего. Музейные работники пожимали плечами. Один из них сказал: «У нас музей истории подвигов… Какой мог быть героизм на западной границе. Немец беспрепятственно перешел границу и под зеленым светофором шел до Москвы. Вы разве это не знаете?»

Была у меня единственная ниточка: письмо А. М. Филя — бывшего секретаря комсомольской организации. Написал он его, будучи в Якутии, где остался после отбывания срока. Послал ему письмо, прося как можно подробнее описать все, что он знает об обороне крепости. Не сразу, после двух напоминаний, он все же ответил, подробно обо всем написал. О себе ни слова, зато о своих товарищах, и в особенности о полковом комиссаре Ефиме Фомине и его ближайшем помощнике — комсорге полка, заместителе политрука полка Самвеле Матевосяне, довольно подробно.

Филь А. М. написал, что, когда крепость была внезапно разбужена грохотом канонады, когда кругом рвались снаряды, бомбы, и люди, неожиданно проснувшиеся среди огня и смерти, не могли в первый момент не поддаться растерянности, — именно в этот момент появился полковой комиссар Фомин и принял на себя командование всеми подразделениями. Помогать ему стал Самвел Матевосян.

Далее Филь рассказывал, что комиссар Фомин поручил Матевосяну возглавить первую контратаку. Матевосян обратился к бойцам с горячим призывом выполнить свой воинский долг, а затем во главе комсомольцев бросился в штыковую атаку. Это был первый удар по противнику. Прорвавшийся в центр крепости отряд фашистов-автоматчиков был уничтожен…

Сергей Сергеевич долго молчал, затем добавил:

— С этого контрудара и началась героическая оборона Брестской крепости. С большим трудом мне удалось установить адрес Матевосяна. Оказалось, что он живет в Ереване… Собираюсь поехать к нему, встретиться. А сейчас у меня к вам просьба. Я добился: Филь приехал из Якутии в Москву. Очень прошу, выслушайте его.

На следующий день наша встреча состоялась. Передо мной сидел «изменник Родины», признанный таковым судом военного трибунала, отбывший большой срок наказания и теперь еще находящийся на поселении. Попросил его подробно о себе рассказать. Сохранилась стенограмма той беседы. Привожу ее с некоторыми сокращениями.

«Родился 27 сентября 1918 г. в станице Тимошевской Краснодарского края, в семье крестьянина-бедняка, — рассказывал Филь. — Семья у нас была большая. Страшно голодали. Отец умер от истощения…

Из-за голода я стал скитаться по стране. Приехал в Ростов-на-Дону. Там меня подобрала и приютила семья Москвичевых. Они меня устроили на работу в пароходство. Стал учиться, вступил в комсомол. А в ноябре 1939 года призвали в армию. Направили служить в Брест, в крепость. Служил в 84-м стрелковом полку. Избрали комсоргом группы.

В ночь на 22 июня почти все были в штабе… И вдруг — начался ад… ад кромешный. И так много ночей и дней… Оборонялись ожесточенно. Ни о какой добровольной сдаче в плен ни у кого и мысли не было… В плен попали тяжело раненные. В их числе оказался и я. Лучше было бы погибнуть там, в крепости. И ничего бы больше в жизни не испытать. Но вот выжил…

Когда привезли в первый лагерь и фашисты увидели в списке мою фамилию, почему-то подумали, что я немец. Стали пытать, знаю ли немецкий язык, откуда родом, есть ли в Германии кто-либо из родных?.. Русский я, — отвечал. А вся моя родня на Кубани… Отвязались. Пришлось фамилию сменить. Стал Александром Митрофановичем Филипповым. Так под этой фамилией прошел по многим фашистским лагерям и оказался даже на далеком Севере, в Норвегии, в лагере под названием «Марк».

Не дай бог кому-то подобное испытать. И вот наступил долгожданный день — Победа… И радостно, и тревожно было на душе. Вроде бы тоже что-то сделали для нее и в то же время вроде бы «отсиделись» в плену, остались живыми.

Почему не бежал? Как ответить? Пытались. Но… Не всем» удавалось. Далеко не всем.

И вот прибыли на Родину. Но насладиться свободой не пришлось. Снова попал в лагерь, но теперь уже в наш, да еще с клеймом изменника Родины…

Оказывается, в самом конце войны фашисты решили пополнить свои ряды и стали проводить насильственную мобилизацию из числа более или менее здоровых советских военнопленных.

Комендант лагеря составил список, включив в него и меня. Об этом я не знал. Да если бы и знал, все равно не согласился бы. В конечном итоге из нашего лагеря никто служить в РОА не пошел.

Однако список этот сохранился. Попал к нашему представителю, затем в органы.

Разбирался со мной такой хваткий следователь. В результате я получил большой срок и был отправлен в Якутию, добывал золото…

Сколько раз писал жалобы. А что толку: никто и «пальцем не шевельнул», чтобы проверить мое объяснение. Так и отбыл весь срок.

Сомневаюсь, что и вы найдете правду, — закончил Александр Митрофанович Филь».

Я тогда успокоил Филя, вселил в него уверенность, что прокуратура сделает все возможное. Проверкой поручил заниматься полковнику юстиции Маркарьянцу Владимиру Петровичу и подполковнику юстиции Дорофееву Геннадию Ивановичу. Это были опытные, квалифицированные юристы.

С. С. Смирнов продолжал свои настойчивые розыски всех оставшихся в живых участников обороны Брестской крепости. Вскоре он снова появился в Главной военной прокуратуре. Зайдя в кабинет, стал рассказывать: «Во время первой поездки в Брест я не раз слышал рассказы о каком-то мальчишке-бойце. Говорили, что ему было лет 12–13, но он дрался в крепости наравне со взрослыми бойцами и командирами, участвовал даже в штыковых атаках и рукопашных схватках и отличался исключительным бесстрашием. Я установил фамилию мальчика — Петя Клыпа. Он действительно служил в крепости — был воспитанником взвода музыкантов. Во время обороны крепости Петя Клыпа, ежечасно рискуя жизнью, выполнял трудные и опасные задания, участвовал в боях и всегда был бодр, постоянно напевал какую-то песенку, и один вид этого удалого, неунывающего мальчика поднимал дух защитников крепости, прибавлял им силы. Рассказывают такой эпизод. Когда положение на участке обороны 333-го полка стало безнадежным, командование решило сдать в плен женщин и детей, находившихся в подвалах. Рассчитывали на милость. Пете, как подростку, тоже предложили идти в плен вместе с ними. Но Петя был до глубины души оскорблен этим предложением. «Разве я не красноармеец?» — с негодованием спросил он командира. Остался, принимал участие во всех дальнейших боях и в последнем прорыве, чтобы вырваться из крепости и уйти к своим, к партизанам, он был схвачен, отправлен в лагерь военнопленных, откуда бежал, добрался до партизан в Белорусский и до конца войны отважно сражался с фашистами…

— Настоящий герой, — восхитился я, выслушав.

— Да, герой, — сокрушенно промолвил Сергей Сергеевич.

— Но герой этот находится за решеткой, теперь уже в нашем лагере, в Магаданской области. Его бывший школьный товарищ совершил преступление. Петя Клыпа знал об этом, но не сообщил о преступлении и получил 25 лет срока…

Я предложил, чтобы Петр Клыпа обратился к нам с официальным ходатайством. А мы проверим виновность.

Вскоре из лагеря пришло письмо-ходатайство. И мы запросили «дело».