Чтение онлайн

Я киваю. Встаю с дивана, и мои ноги кажутся ватными. Я делаю шаг к двери, останавливаюсь.

— Арина Сергеевна.

— Да?

— Вы сказали, что мы можем попробовать разобраться вместе. Я хочу попробовать.

Она смотрит на меня. В её глазах — что-то тёплое, что она не может или не хочет прятать.

— Тогда до завтра, — говорит она. — Семейный сеанс.

Я выхожу. В приёмной Даша поднимает голову и желает мне доброго вечера, но я её почти не слышу.

В машине я сжимаю пальцы в кулак, потом разжимаю, смотрю на свою ладонь. Она ещё хранит тепло её руки. И это тепло разливается по всему телу, заставляя меня чувствовать то, чему я не даю имени.

Дома тихо. Катя сидит на кухне, пьёт чай из своей любимой кружки с единорогом. Она не смотрит на меня, когда я вхожу, но я замечаю, как её пальцы чуть заметно замирают на ручке кружки. Она ждёт. Не спросит — она не разговаривает со мной, — но ждёт, что я скажу.

— Всё нормально, — говорю я. — Было… непросто.

Она не отвечает. Только поднимает глаза на секунду — и снова опускает. Но этого достаточно. Она слышит. Она здесь. Она не ушла в свою комнату, не закрыла дверь. Это прогресс.

Я прохожу в гостиную, сажусь в кресло. В голове — её лицо, её рука, её голос.

Вечером звонит Андрей. Я беру трубку, потому что он единственный, кто может звонить в любое время.

— Как дела, командир? — бодро спрашивает он. В его голосе — жизнь, энергия, то, чего у меня никогда не было. Он всегда был другим. Мягким. Эмпатичным. Способным говорить о чувствах, не краснея. Я иногда завидую ему. Иногда — нет.

— Нормально, — отвечаю я.

— Как идёт терапия?

Я молчу. Не потому, что не хочу говорить — потому что не знаю, как. Как рассказать брату о том, что я сидел на диване и держал за руку женщину, которая лечит мою дочь? Как объяснить, что от этого прикосновения у меня внутри всё перевернулось, и теперь я не могу думать ни о чём другом?

— Нормально, — повторяю я. — Она задаёт вопросы. Я отвечаю.

— И как, помогает? — Андрей не давит, но я чувствую в его голосе искренний интерес.

— Не знаю. Может быть.

— Олег, — он вздыхает. — Ты когда-нибудь научишься говорить о том, что чувствуешь?

— Нет, — отвечаю я. И это честно.

Андрей смеётся — не обидно, понимающе.

— Ладно, командир. Держись. Если захочешь поговорить — я здесь.

— Спасибо, — говорю я. И сбрасываю вызов.

Смотрю на телефон. Андрей — полная моя противоположность. Он ушёл в психологию, потому что хотел помогать людям. Я — в безопасность, потому что хотел контролировать. Он умеет слушать, умеет сочувствовать. Я умею только действовать. Может быть, если бы я был больше похож на него, Катя не оказалась бы в ванной с лезвием. А может быть, наоборот. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я ложусь спать, но долго не могу уснуть. Перед глазами — её лицо, её глаза, её губы, которые тихо произносят: «Мы можем попробовать разобраться вместе». Я закрываю глаза и чувствую, как по телу снова пробегает та странная дрожь — от пальцев к запястью, от запястья к груди, от груди ниже, туда, где просыпается что-то давно забытое. Я не даю этому имени. Но оно есть. И оно пугает меня больше, чем любой враг.

Завтра я снова приду к ней. Не только ради Кати.

Ради себя.

Арина

Проходит полтора месяца. Полтора месяца сеансов, рисунков, раскрашенных чёрным и красным, полтора месяца молчания Кати с отцом и её робких, осторожных слов со мной. Она не говорит много — отдельные фразы, короткие ответы, иногда — долгие паузы, когда я чувствую, как она собирается с силами, чтобы выдавить из себя звук. Но она приходит. Садится на диван, берёт в руки альбом или просто смотрит в окно, и я жду. Я умею ждать. Ждать, когда она созреет, когда боль перестанет душить её настолько, что нельзя вымолвить ни слова.

Сегодня она пришла одна — Олег привёз её и остался в приёмной. Мы договорились: индивидуальный сеанс, только Катя и я. Он не спорил. За полтора месяца он научился не спорить, хотя каждый раз, когда я вижу его в приёмной, мне кажется, что он сидит на раскалённых углях. Его лицо — маска, но глаза выдают напряжение. Он хочет контролировать процесс, но не может. И это его бесит. И это его меняет.

Катя сидит на диване, поджав ноги, обхватив колени руками. Сегодня она в сером свитере. Волосы собраны в небрежный хвост, под глазами круги — она плохо спит, я знаю. Её взгляд блуждает по кабинету — фикус на подоконнике, книжная полка, мои дипломы на стене. Она рассматривает всё, кроме меня.

— Катя, — тихо говорю я. — Как ты себя чувствуешь?

Обычный вопрос, с которого я начинаю каждый сеанс. Обычно она пожимает плечами или шепчет «нормально». Сегодня она замирает, и я чувствую — что-то изменилось. Её пальцы, сжимающие колени, белеют. Она смотрит в пол, и я вижу, как её губы дрожат.

— Катя? — повторяю я мягко.

— Я ненавижу себя, — говорит она.

Слова падают в тишину кабинета, как камни в воду. У меня перехватывает дыхание, но я не подаю виду. Я жду. Она продолжит. Я знаю.

— Я ненавижу себя, — повторяет она, и голос её становится громче, словно она пробует эти слова на вкус и находит их горькими, но правильными. — Я чувствую себя неправильной. Всё время. Сколько себя помню.

— Неправильной в чём? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Но она должна сказать сама.

— Во всём. — Она поднимает голову, смотрит на меня, и в её глазах — слёзы, которые она сдерживает из последних сил. — Мама говорит, я должна быть лучшей. «Ты же дочь Морозова, — передразнивает она, и в её голосе проскальзывает горечь, слишком взрослая для двенадцати лет. — Ты должна учиться лучше всех, должна быть самой красивой, самой умной. Иначе люди подумают, что мы плохие родители».

Она замолкает. Сглатывает. Я вижу, как её горло двигается, как она борется с комом, который мешает говорить.

— А папа, — продолжает она тише, — папа не говорит. Он просто… молчит. Но я вижу. Когда я приношу четвёрку, а не пятёрку, он смотрит на табель, и его лицо становится… каменным. Он не ругается. Не кричит. Просто смотрит. И я знаю — он разочарован.

— Ты чувствуешь это? — спрашиваю я. — Его разочарование?

— Я не чувствую, я вижу. — Она сжимает пальцы до хруста. — Он думает, что я не замечаю. Но я всё замечаю. Каждый его взгляд. Каждое движение. Когда он отворачивается, я знаю — я сделала что-то не так. Только я никогда не знаю, что именно.