Чтение онлайн

Я поворачиваюсь на бок, смотрю на розы — я поставила их в спальне, чтобы они были рядом. Их аромат наполняет комнату, и мне кажется, что он здесь. Рядом. Дышит в такт со мной.

Впервые за много-много лет я делаю что-то для себя. Не для пациента, не для сына, не для Ильи Андреевича, не для Вероники. Для себя. Я позволяю себе чувствовать. Я позволяю себе хотеть. Я позволяю себе надеяться, что эта хрупкая, ещё не названная близость приведёт не к боли, а к чему-то светлому.

Олег

Она начинает разговаривать. Не вдруг, не как в кино — когда молчавший ребёнок вдруг выдаёт длинный монолог, и все плачут от счастья. Нет. Всё гораздо тише, будничнее и от этого — настоящее.

Вчера вечером я спросил, что ей приготовить на ужин. Обычный вопрос, который я задаю каждый день и на который никогда не получаю ответа. Она сидела за кухонным столом, листала учебник по литературе — в новой школе задали выучить стихотворение, и я видел, как она шевелит губами, запоминая строчки. Я уже открыл холодильник, достал курицу, решив не ждать ответа, как вдруг услышал:

— Макароны с сыром.

Я замер. Рука с курицей застыла в воздухе. Я боялся повернуться, боялся спугнуть, боялся, что мне показалось. Но она повторила, чуть громче, с лёгким раздражением в голосе, как будто я туго соображаю:

— Макароны с сыром. Я хочу макароны с сыром.

Я положил курицу обратно в холодильник, достал пачку макарон и тёртый сыр. Не сказал ничего — боялся, что слова разрушат этот хрупкий момент. Но внутри меня всё кричало от радости. Она сказала. Она ответила. Она выбрала. Не просто кивнула или покачала головой — назвала то, что хочет. Макароны с сыром. Самое обычное блюдо, которое я могу приготовить с закрытыми глазами. Но для меня это было подарком.

Мы ели молча. Я украдкой смотрел на неё — она жевала, смотрела в тарелку, и я заметил, что она не отворачивается, не уходит в себя. Она просто ест. Как обычный человек. Как обычная девочка. И это «обычно» было самым необычным чудом.

Сегодня утром я отвёз её в школу. Она вышла из машины, и я, как всегда, сказал: «Удачи». И вдруг она остановилась, обернулась и сказала: «Папа, спасибо, что перевёл меня в эту школу». Слова выпали быстро, словно она боялась, что не успеет. И она ушла, не дожидаясь ответа.

Я смотрел ей вслед и чувствовал, как защипало в глазах. Я не плакал с детства — меня отучили от этого ремнём и казармой. Но сейчас я был близок к тому, чтобы разреветься, как ребёнок. Она сказала «спасибо». Она назвала меня «папа».

Я сидел в машине и смотрел на здание школы, пока она не скрылась за дверью. Потом завёл двигатель и поехал на работу, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. Надежда. Она возвращалась ко мне не торопясь, осторожно, как кошка, которая не уверена, что ей рады. Но я был рад. Я так давно её не видел.

В обед звонит Елена. Я не хочу брать трубку, но беру — она мать Кати, имеет право знать, как дела у дочери.

— Олег, Катя не отвечает на мои звонки, — говорит она вместо приветствия. Голос напряжённый, на грани истерики. — Я звонила три раза. Она сбрасывает. Что происходит?

— Она не хочет говорить, — отвечаю я. Говорю ровно, без эмоций, хотя внутри поднимается раздражение. Елена всегда давит. На меня давила, на Катю давит. Требует, чтобы дочь отвечала, когда маме удобно. Не спрашивает, хочет ли сама Катя.

— Что значит «не хочет»? Я её мать! Она обязана…

— Она тебе ничего не обязана, — перебиваю я. — Ей сейчас сложно. Она восстанавливается. Если она не хочет говорить — значит, не хочет.

— Ты всегда был таким! — Елена переходит на крик. — Ты её настраиваешь против меня! Вы с твоим психологом…

— С твоим психологом, Лена. Ты её уговорила и привела к Кате. Или ты уже забыла, что случилось с нашей дочерью? И не смей трогать Арину Сергеевну, — говорю я тихо, но жёстко. — Она помогает Кате. И Кате становится лучше.

— Лучше? Она со мной не разговаривает! Это называется «лучше»?

— Она со мной тоже не разговаривала, — напоминаю я. — А теперь говорит. Немного, но говорит. Ей нужно время. И тишина.

Елена замолкает. Я слышу, как она дышит — часто, прерывисто. Она пытается взять себя в руки. Не получается.

— Я хочу с ней поговорить, — наконец говорит она. — Хотя бы пять минут. Я не могу так. Я схожу с ума.

Я вздыхаю. Понимаю её — она мать, она любит Катю по-своему. И её любовь душит, но это всё равно любовь. Она не хочет потерять дочь.

— Я попробую её уговорить, — говорю я. — Но если она откажется — не дави. Не приезжай. Дай ей пространство.

— Хорошо, — Елена выдыхает. — Спасибо.

Я сбрасываю вызов и смотрю на телефон. Разговор с Катей предстоит нелёгкий. Она не любит говорить с матерью — слишком много требований, слишком много упрёков, слишком много любви, которая давит.

Вечером, когда Катя сидит на кухне и пьёт чай, я сажусь напротив.

— Катя, — начинаю я. — Мама звонила. Она переживает. Хочет с тобой поговорить.

Катя морщится. Я вижу, как её лицо темнеет, как плечи напрягаются.

— Не хочу, — говорит она коротко.

— Я знаю. — Я стараюсь говорить мягко, хотя каждое слово даётся с трудом. — Но мама… она тоже переживает. Она волнуется за тебя. Ты можешь просто послушать. Не говорить ничего, если не хочешь. Просто взять трубку и дать ей сказать.

Катя молчит. Смотрит в свою кружку. Я вижу, как она борется с собой — между желанием отгородиться от материнского давления и пониманием, что мама всё-таки мама.

— Пять минут, — наконец говорит она. — И если она начнёт меня воспитывать — я брошу трубку.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Пять минут.

Я набираю номер Елены, передаю телефон Кате. Она берёт его неохотно, прижимает к уху и отворачивается к стене. Я выхожу из кухни, закрываю дверь. Не хочу подслушивать. Это их разговор. Их территория.

Через пять минут Катя выходит из кухни, молча отдаёт мне телефон и уходит в свою комнату. Лицо у неё усталое, но не злое. Просто усталое, как после долгой, нудной работы.