Чтение онлайн

— Анастасия Сергеевна, — сказал Поздняков, глядя прямо, без прежней слащавости. — Можно вас на минуту?

Настя остановилась. Медленно повернулась.

— Слушаю.

Он окинул её взглядом — не оценивающим фигуру, нет.

Оценивающим положение.

— Я заметил, — сказал он спокойно, — что вы в последнее время… одна.

Вот так. Без намёков. Без завуалированных «интересно, как у вас дела».

Прямая разведка боем.

Настя не отвела взгляд.

— Вы следите за моей личной жизнью?

Он усмехнулся, будто она сказала что-то наивное.

— Я руководитель. Я замечаю многое.

Он сделал паузу и добавил, уже мягче, но с нажимом:

— И иногда понимаю, когда человеку нужна опора.

Вот тут стало по-настоящему мерзко.

Не флирт.

Предложение сделки.

— Особенно таким сильным женщинам, — продолжил он. — Вы слишком много тянете на себе. Работа, ответственность… А поддержки рядом нет.

Он сделал шаг ближе. Ровно на столько, чтобы это было заметно.

— Я мог бы быть полезен, Настя.

Она молчала секунду.

Ровно одну.

Потом улыбнулась. Спокойно. Холодно.

— Степан Петрович, — сказала она, — вы сейчас совершаете ошибку.

Он приподнял бровь.

— Вот как?

— Да. Вы путаете одиночество с доступностью. Это распространённая, но опасная путаница.

Он чуть нахмурился.

— Я ничего такого не…

— Нет, — перебила она мягко, — вы именно это и делаете.

Она наклонила голову, будто объясняла что-то очевидное.

— Вы решили, что раз рядом со мной сейчас нет мужчины, значит, я ищу замену. Или защиту. Или «опору».

Она сделала шаг навстречу. Теперь расстояние между ними было минимальным.

— А я ищу только одно, — сказала она тихо. — Нормальные рабочие отношения. И если вы не можете их обеспечить, я найду способ обеспечить их сама.

Он открыл рот, но она не дала ему вставить слово.

— Давайте договоримся сразу.

Она смотрела прямо, без эмоций.

— Вы не лезете в мою жизнь. Я не поднимаю вопросов, которые вам будут неприятны. Мы оба сохраняем лицо.

Пауза затянулась.

— А если я не соглашусь? — спросил он уже жёстче.

Настя пожала плечами.

— Тогда вы очень пожалеете, что решили, будто я одна — значит, слабая.

Он смотрел на неё несколько секунд. Потом резко закрыл папку.

— Вы стали дерзкой, — бросил он.

— Нет, — ответила она. — Я стала свободной.

И развернулась, не дожидаясь ответа.

Она вышла из больницы, когда на часах было уже неприлично поздно для нормальных людей и совершенно обычно для неё.

Петербург встретил влажным воздухом, который не морозил, а лип к коже. Снег давно превратился в серую кашу, асфальт блестел, отражая фонари, вывески и редкие звёзды, которым тут всё равно никто не верил.

Машины шли плотным потоком, без истерики, без спешки — уверенно. Где-то за углом кто-то смеялся слишком громко, будто специально. У входа в бар спорили двое, размахивая руками, и было видно: у них есть вечер, силы, продолжение.

Настя шла быстро, почти не глядя под ноги. Привычка лавировать между лужами и людьми давно стала автоматической. В голове было пусто и шумно одновременно. День выжал её до сухого остатка. Разговор с главврачом оставил неприятный осадок, работа — тупую усталость, а возвращение домой почему-то не обещало облегчения.

Просто ещё один пункт маршрута.

Подъезд встретил тёплым, чуть затхлым воздухом и гулом, который всегда стоял между этажами. Где-то хлопнула дверь, лифт поехал вниз, за стеной кто-то говорил по телефону. Настя поднялась на свой этаж, достала ключи, провернула замок. Щелчок был обычным, спокойным.

Она вошла — и остановилась.

Не резко. Не от неожиданности. Просто не сделала следующий шаг.

В прихожей горел свет. Она точно помнила, что утром выключала его. На тумбочке под зеркалом лежали её ключи — и рядом чужие.

Настя прикрыла дверь, не захлопывая, и оставила её незапертой. Сняла куртку, повесила на крючок. Рядом висело пальто. Новое. Тёмное, идеально скроенное, слишком лёгкое для февральского Петербурга. Пальто человека, который прилетел из другой погоды и ещё не успел перестроиться.

Она разулась. Поставила ботинки аккуратно, носками вперёд. Его обувь стояла рядом — чуть наискосок, но не вразнобой. Он всё-таки был аккуратным. Просто не придавал значения мелочам, если они не имели смысла.

Настя прошла на кухню.

Свет был включён только нижний, тёплый, мягкий — тот, который она сама обычно не включала, потому что приходила поздно и хотела просто упасть. На сушилке стояла одна чашка — яркая, почти вызывающе чужая. Белая, с толстой ручкой и надписью крупными буквами:

DON’T PANIC. YOU’RE DOING GREAT.

Американская. Дурацкая. Почему-то одновременно и раздражающая, и смешная.

Настя прошла дальше.

Глеб лежал на её диване.

В джинсах и футболке, растянувшись удобно, почти лениво. Одна рука была закинута за голову, вторая лежала на груди. Он смотрел в потолок, но повернул голову, как только она вошла. Улыбаться не стал. Просто смотрел.

Он выглядел… спокойно. Так, будто никуда не исчезал. Будто последние два с половиной месяца не существовали.

Настя смотрела на него несколько секунд.

Потом на шкаф, у которого стояли чемоданы.

Два. Больших. Чёрных. Жёстких. Один уже раскрыт наполовину, как будто он не просто “заехал”, а собирался разложиться. Ремень сумки висел на ручке кресла. На полу лежала дорожная бирка, сорванная и брошенная как фантик.

Внутри не возникло вспышки. Ни удивления, ни радости. Только плотное, знакомое напряжение под рёбрами, как будто что-то медленно сжалось и осталось там.

Она развернулась.

Вернулась к двери и распахнула её настежь. Холодный воздух подъезда сразу вошёл в квартиру, коснулся щиколоток, ладоней. Где-то внизу хлопнула дверь, заскрипели ступени.

Настя осталась стоять у порога, держась рукой за косяк, и сказала ровно:

— Убирайся туда, где был всё это время.

Глеб не вскочил. Не начал оправдываться. Он просто сел, опёрся локтями о колени и посмотрел на неё внимательно. По-настоящему.

— Привет, — сказал он спокойно, будто они виделись вчера.