Чтение онлайн

Зотов ещё пытался что-то сказать. Не оправдаться — возмутиться. Он открыл рот, выдохнул что-то злое, обрывочное, из серии «вы вообще понимаете, с кем…», но его уже не слушали. Не потому что не слышали — потому что его время закончилось.

Глеб смотрел на это немного со стороны, как будто не до конца здесь присутствовал. Адреналин держал, но тело начинало напоминать о себе настойчиво и безжалостно.

Он медленно сполз по холодной стене вниз, позволяя себе это впервые за весь вечер. Боль отозвалась сразу — резкая, тянущая, знакомая. Та самая, от старого ранения, которое решило напомнить, что чудес не бывает.

Под курткой повязка начала пропитываться тёплым.

Он опустился на бетон, прислонившись спиной, выдохнул. В груди ныло — не от пули, а от удара в бронежилет. Синяк будет красивый, но Настя не оценит.

— Эй! — крикнул кто-то из полицейских, уже заметив его состояние. — Вы ранены?

— Старое, — отозвался Глеб хрипло. — Не торопитесь. Я не убегу.

Это прозвучало даже немного иронично — и он сам это услышал.

Пыльный.

С грязью на куртке.

С синяком на груди.

С кровящей старой раной, которая всё-таки решила испортить финал.

И абсолютно довольный.

Потому что Зотов теперь лежал лицом к холодному бетону, с заломленными руками, в окружении людей, которым плевать на его прошлые заслуги, деньги и привычку командовать.

Потому что его не убрали тихо и цивилизованно. Наоборот! Его поймали громко.

С оружием.

С выстрелом.

С поличным.

Потому что теперь это была не «старая история девяностых», а свежий, сегодняшний протокол.

И из него уже не вычеркнешь ни строчки.

Его везли обратно не как героя, а как проблему.

Пыльного, с размазанной по куртке грязью, без рубашки, зато с расползающимся синяком на груди — тяжёлым, тянущим, обещающим к утру все оттенки фиолетового. С кровящей хоть и только что обработанной раной, которая решила напомнить о себе в самый неподходящий момент.

В машине было тесно и пахло медицинским пластиком, антисептиком и чем-то металлическим. Сопровождающие медики бурчали, переглядывались, переговаривались короткими фразами. Им явно не нравился этот пациент — слишком живой и слишком упрямый.

— Мы везём вас в больницу, — сказал один из них в который раз, устало, но с нажимом.

— Нет, — ответил Глеб спокойно. — Вы везёте меня домой.

— У вас огнестрельное ранение!

— Старое, — уточнил он. — И крайне обидчивое. Но я с ним разберусь.

— Вы только что получили удар пулей в грудь!

— В бронежилет, — поправил Глеб. — Это принципиально.

Бронежилет лежал рядом, на сиденье, тяжёлый, мощный, молчаливый. Немой свидетель его упрямой правоты. Он смотрел на него с каким-то почти тёплым чувством — как на вещь, которая не задаёт вопросов и делает ровно то, для чего предназначена.

— Вы вообще понимаете, что с вами будет, если мы сейчас не…

— Будет Настя, — перебил он. — А это хуже любой больницы.

Медики переглянулись. Один хмыкнул, второй выдохнул и махнул рукой.

— Запишите: отказ от госпитализации, — пробурчал кто-то. — Пациент в здравом уме, но с сомнительным интеллектом.

— Вот это уже похоже на правду, — удовлетворённо заметил Глеб.

Квартира на Лиговском встретила его шумом.

Дверь ещё толком не закрылась, а Матвей уже был рядом. Лицо напряжённое, взгляд острый, движения резкие — человек, который успел за эти пару часов прокрутить в голове десяток худших сценариев.

— Ты вообще в своём уме?! — заорал он, не заботясь о тоне.

Глеб моргнул, снял куртку, поморщился от движения и только тогда посмотрел на него.

— Частично, — честно ответил он. — Но сегодня это не мешало.

— Ты идиот, Глеб! — вторила ему Настя.

Она стояла чуть поодаль, бледная и очень злая. Глаза тёмные, расширенные, в них было всё сразу — страх, ярость, облегчение, желание ударить и желание обнять. Он видел это мгновенно. Всегда видел.

— Привет, — сказал он мягче, чем собирался.

Он сел на диван, осторожно, с паузой, позволяя телу догнать происходящее. И вдруг понял, что улыбается. Не потому что смешно. А потому что дома.

— Зато довольный, — добавил он уже вслух.

Настя смотрела на него так, будто решала сложную медицинскую дилемму: убить пациента или всё-таки сначала спасти. Взгляд скользнул по свеженькой повязке с красным пятном, по его голой груди с наливающимся синяком, по его лицу — слишком спокойному для человека, которого только что пытались застрелить.

— Ты… — начала она и замолчала.

Он знал, что она сейчас чувствует. Даже без слов. Знал, как у неё внутри всё сжимается и одновременно кипит. Знал, как ей страшно. И как она злится именно потому, что ей не всё равно.

— Всё, — сказал он тише. Уже без шуток. — Ему конец. Окончательный.

Матвей замолчал первым. Резко. Как будто эту фразу нужно было сначала переварить. Потом медленно выдохнул, провёл рукой по лицу.

— Ты невозможный человек, — сказал он наконец.

— Знаю, — кивнул Глеб. — Но иногда это полезно.

Матвей хотел ещё что-то сказать — видно было по губам, по напряжению в плечах. Но передумал. Просто махнул рукой и отвернулся, будто давая им пространство.

Настя подошла ближе. Почти вплотную. Так близко, что Глеб почувствовал тепло её тела, запах — знакомый, живой, родной. Она схватила его за шею — не сильно, но крепко, как будто проверяла, настоящий ли он.

— Я тебя сейчас ненавижу, — сказала она сквозь зубы.

Он посмотрел на неё снизу вверх и вдруг поймал себя на странной, нежной мысли: какая же ты красивая, когда злишься за меня.

— Принято, — кивнул он. — Ненависть зафиксирована. Живой бонус прилагается.

Она держала его взгляд ещё секунду. Две. Он видел, как у неё дрожат губы, совсем чуть-чуть. А потом она наклонилась и уткнулась лбом ему в плечо. Осторожно. Очень бережно. Так, чтобы не задеть рану.

И вот тогда он понял окончательно.

Не в момент выстрела.

Не в момент, когда его били в бронежилет.

Не тогда, когда полиция заламывала Зотову руки.

А именно сейчас.

Когда она стояла рядом, злая, живая, настоящая, прижимаясь к нему так, будто проверяла, дышит ли он.