Чтение онлайн

В памяти всплывают воспоминания о былых временах, но за них трудно ухватиться. Почему у меня такое ощущение, будто я уже это слышала? И почему при этом наш разговор грустный и не дает никаких надежд? Может, потому, что произошло очень много всего, и будь его слова правдой, они все равно ничего бы не изменили?

— Я не знаю, с твоим признанием, — говорю я, решив быть откровенной.

— Я буду ждать.

— Чего именно?

— Момента, когда ты решишь, что с ним делать.

— Это… — я качаю головой. — Ты не можешь просто взять и ждать.

— Почему нет? Конечно могу.

— А что, если я никогда так и не пойму?

— Тогда я просто продолжу ждать.

— Безумие какое-то, — с усмешкой замечаю я. — Это… похоже на сюжет книги.

И тут мое сердце все понимает. Слова Томаса похожи на слова автора «Фрагментов речи влюбленного», Ролана Барта. Эту книгу я стащила у Томаса сто лет назад, и она до сих пор лежит в ящике моего стола.

— Влюбленный — это тот, кто ждет, — перефразируя цитату, говорит Томас. — Поэтому я буду ждать. Сколько угодно.

В течение нескольких месяцев после развода и оформления опеки над Ники я много размышлял над тем, что значит храбрость. Это значит отсутствие страха? Неуязвимость?

Но потом понял, что уже знаю определение этого понятия, поскольку отсутствие страха видел своими глазами. Мой отец был храбрым человеком. Заявление странное и излишне громкое, но это правда. Всю свою жизнь я считал его слабаком и не настоящим поэтом и делал все возможное, чтобы не стать на него похожим. Но вышло так, что отец оказался куда смелее меня.

Храбрость — это взять ручку и начать писать. Храбрость — это выцарапать из себя, изнутри, слова, а потом выжечь их на странице, чтобы сохранить их там. Храбрость — знать, что их никто и никогда не прочитает. Что это искусство, которое навсегда останется где-то в прошлом. Вклад в мир, судьба которому быть непознанным. Храбрость — знать об этом, но все равно продолжать делать.

Как продолжал мой отец. Он писал для себя. Не заботясь о наградах и признании. Да, хорошим отцом он не был, но по своей храбрости меня превзошел. А я так сильно старался не совершать ошибки, что забыл о собственном потенциале.

Я снова начал писать. Стихи. Это всегда были стихи. Благодаря им я могу самовыражаться. Они — голос моей души. Так было с «Анестезией». Сборник стал признанием моего одиночества, хотя в то время мы с Хэдли еще были вместе.

В последнее время я работал над стихами про Ники. Они помогали принимать все произошедшее. Где сейчас Хэдли, я не знаю. Она ушла, как и говорила. Хочется верить, что она нашла спокойствие и умиротворение, которые искала. Может, однажды вернется, и Ники заново с ней познакомится. А пока я буду рассказывать сыну истории о его маме.

Ники растет очень быстро. Он уже ходит. Много смеется, играет. Любимые игрушки по-прежнему сменяют одна другую каждую неделю. Прошлого для Ники не существует. Он не помнит, как лежал в больнице и как едва не умер.

Но я — помню. Эти воспоминания не дают мне спать по ночам. Постоянно проверяя, все ли в порядке с Ники, я чаще в итоге сплю рядом с его кроваткой на полу. Ну и пусть. Так я чувствую, что все под контролем.

Всякий раз, когда вижу, как Ники неуверенно переставляет ножки, я смотрю на свои ноги. Шевелю пальцами, чтобы понять механику ходьбы. И бывают моменты, когда каждый мой шаг ощущается как первый. Бывают моменты, когда я с изумлением смотрю на мир глазами Ники.

И все время прихожу к одному и тому же выводу: что храбрость — это не отсутствие страха, а способность делать что-то, несмотря на риск потерпеть неудачу. Как, например, создать произведение искусства, зная, что людям оно может не понравиться.

Храбрость — это как влюбленность. Не знаешь, ответит ли тебе человек взаимностью, но все равно влюбляешься.

Храбрость — это ждать мою Лейлу. Я не мог попросить ее любить меня в ответ. Это было бы нечестно. Она и так дала мне слишком много, а взамен я лишь причинял ей боль.

Поэтому пообещав Лейле ждать, с тех пор я верен своему слову. Осень тем временем прошла, и наступила зима.

Вместе с зимой бесконечно длятся дни, когда мы встречаемся после ее занятий, и я постоянно замечаю, как она сторонится меня. Поначалу Лейла даже не позволяла к ней прикоснуться. Мы ходили в кафе, что неподалеку, сидели на приличном расстоянии друг от друга, и я просто пялился на нее — просто не знал, что еще делать. Лейла же смотрела куда угодно, только не на меня. Она играла с Ники, дарила ему шапки, смеялась вместе с ним, учила новым словам. А я не знал, на что решиться: хохотать над ее выходками или умолять о любви.

Каждый день я наблюдаю, как Лейла от меня уходит — то на занятия, то просто по каким-то делам. За бесконечными днями следуют бесконечный ночи, когда я думаю о ней, а потом, не выдержав, звоню. Какое-то время она игнорировала мои звонки, как вдруг однажды взяла трубку, но разговор получился скомканным. Потребовалось все мое терпение, чтобы через несколько дней Лейла начала оттаивать, и до меня наконец дошло, как трудно ей было, когда я отказывался открываться и разговаривать.

Мы ведем бесконечные беседы о Ники, о книгах и многом другом, о чем я даже не подозревал, что хочу поговорить. Я даже не знал, что у меня найдется так много слов.

И до тех пор, пока в моей жизни не появилась Лейла, не знал, что могу кого-то ждать.

Сейчас почти полночь, и Лейла позвонила сообщить, что скоро придет. Я попытался ее отговорить — так поздно ехать на метро до Бруклина может быть небезопасно, и лучше бы мне приехать к ней самому. Но она только рассмеялась и сказала, что полночные улицы — ее лучшие друзья.

Раздается стук в дверь, и я спешу открыть. Лейла стоит на пороге с такой широкой улыбкой на лице, что мне приходится схватиться за дверную ручку покрепче, чтобы не упасть. Ее красота словно взрыв, словно вспышка — внезапная и резкая. Мигом лишает меня остатков мыслей и способности дышать. Иногда мне приходится прижимать ладонь к своей груди, чтобы успокоить рвущееся наружу сердце.

— Я закончила! — подпрыгивая на ходу, Лейла входит в мою мрачную двухкомнатную квартиру. У меня тут книг больше, чем мебели, но Лейле все равно. Стены выкрашены в фиолетовый, поскольку она считает, что белый — это скучно, и ходила со мной подбирать краску.

— Что закончила? — закрыв дверь, я иду за Лейлой и смотрю, как она снимает с себя шубу, свитер, шапку, шарф и перчатки. Потом складывает все вещи горой на журнальный столик, и мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.