Безбилетный пассажир
Шрифт:
На него смотрели с любопытством. Теперь должна была произойти еще одна сцена, и им не терпелось узнать — а вдруг она будет забавнее предыдущих?
Оуэн опорожнил стакан, для солидности зажег потухшую сигару и спустился по ступенькам, отделявшим веранду от сада. Они смотрели, как он идет. Он прошел к хижине, отодвигая длинные листья банановых деревьев, и постучал в застекленную дверь. Мужчина уже не лежал, он был на ногах. Наверное, он знал о появлении Оуэна. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга сквозь стекло, потом дверь распахнулась.
— Это вы! — произнес радист с ненавистью. Затем продолжил с горькой усмешкой:
— Слишком поздно, ее уже здесь нет…
Может быть, он вообразил, что Оуэн влюбился в незнакомку? По наивности первого чувства он не мог представить, как это можно — не любить его идеал?
— Да, если вы из полиции, я готов следовать за вами… Мне это безразлично, вы слышите? Мне все безразлично…
Начал он иронически, а последние слова выкрикнул с отчаянием, и губы его дрожали.
Не выходя из себя, очень спокойно Оуэн спросил:
— Мужчины, которые приходили, знакомы с ней.
Парень, с трудом удерживаясь от рыданий, буквально заорал:
— Откуда я знаю? Я даже не предполагал, что со мной произойдет… Там, на борту, я верил…
Нет. Он не хотел сдаваться. Он резко остановился, с недоверием посмотрел на Оуэна:
— Что вам нужно?.. Зачем вы здесь?
— Я мог бы помочь вам…
— Зачем?
Он был прав — зачем?
— Корабль ушел, моя карьера кончена… Впрочем, мне на… на карьеру!
Как все застенчивые люди, привыкшие выбирать выражения, он специально употребил грубое слово — яростно выкрикнул его.
— Разве нельзя оставить меня в покое?
И чуть не добавил: «Мне хочется спать».
Оуэн угадал эти готовые сорваться у него с губ слова. Но молодой человек не произнес бы их ни за что на свете. Однако так оно и было — он валился с ног. Сколько часов удалось ему поспать после Панамы? У него было землистое лицо, воспаленные веки.
— Почему они заставили вас остаться здесь?
— Откуда я знаю?.. Наверное, чтобы я был подальше от нее… Тот, худой, увел меня на дорогу и рассказывал байки — будто меня ищут в Папеэте, что посадят в тюрьму до прихода «Арамиса», что…
И он остановился перед англичанином.
— А вам, вам-то что нужно. Признайтесь, не я, она вас интересует… У вас деньги… Вы считаете, что с деньгами можно все получить… Сознайтесь!
— Я пришел помочь вам… — осторожно произнес Оуэн.
В ответ саркастический, горький смех.
— Может быть, вы мне ее вернете?
— А почему бы и нет?
— Вы ее знаете?
— Нет…
— Вы ее не знали, когда сели на корабль?
— Нет.
— Выходит, она солгала?
— А что она вам рассказала?
— Неважно… Она солгала… Она все время лгала мне… И все же…
«И все же я люблю ее», — мысленно продолжил Оуэн.
— Если вы можете выслушать меня минуту спокойно, думаю, все уладится. Я не спрашиваю у вас, что она рассказывала…
— Так будет лучше…
Он еще ершился, но был уже почти укрощен…
— По той или иной причине эти господа не желают видеть вас в Папеэте…
Он уцепился за эти слова, таившие для него слабую надежду.
— Маловероятно, чтобы вами занялась полиция.
— Вы считаете?
— У нее есть с кем сводить счеты… К тому же все в Папеэте знают, где вы прячетесь, и нетрудно взять вас здесь…
— Он мне сказал…
— Кто?
— Худой… Сказал, что полиция не интересуется тем, что происходит в окрестностях, и пока я здесь…
Вдруг его осенило:
— Вы правы, они меня боятся. Не знаю почему, но чувствую боятся. Они не хотят, чтобы я был рядом с Лоттой.
Наконец он произнес имя. Отныне незнакомка, по крайней мере, имела имя.
— Я поеду туда… Увижу ее, даже если они ее прячут… Они не имеют права держать ее под замком. Я тоже кое-что знаю… Вы отвезете меня?
— Вы уверены, что не были с ней знакомы до того, как ушли в плавание, и что вы в нее не влюблены?
Седая голова Оуэна, его спокойная манера держаться, должно быть, слегка успокоили юношу.
— Впрочем, я вас не боюсь…
— Вы правы…
— Не смейтесь надо мной… Возможно, я смешон, но… но…
Не находя нужных слов или не смея их произнести из застенчивости, он огляделся и заключил:
— Я даже не взял с собой чемодан…
V
— Он хочет пригласить вас пообедать в «Колониальный клуб», — объявил Мак-Лин, который одинаково бесстрастным голосом мог произнести и такую малозначащую фразу, и новость о происшедшей катастрофе. — Вчера он искал вас весь вечер…
Речь шла о докторе, который утром уже звонил Оуэну. По телефону его голос звучал более хрипло и даже слегка грубовато.
— Алло, майор, отдаете мне на откуп свой вечер? Пообедаем вместе, само собой. Да нет же, нет же! Я заеду за вами, когда прикажете, в ваш «Английский бар», кажется, вы уже стали там своим человеком… Да, кстати, вы любите потроха по-нормандски? Да? Отлично… До вечера…
— Я не думаю, что он будет вести себя с вами, как с другими, сэр… Обычно, уж если доктор к кому-то прилип, так потом долго не отстанет, будто от этого человека зависит вся его жизнь… Когда я был мальчишкой, я тоже легко привязывался к людям… Какой-нибудь паренек сразу же становился моим другом на всю жизнь… Я очень гордился тем, что мы ходим вместе, и на других переставал обращать внимание. Только все это было ненадолго. Когда я понимал, что мой новый друг — такой же, как и все, я начинал презирать его, причем именно потому, что прежде так высоко его вознес…
— У доктора Бенедикта было много таких друзей?
— Почти с каждого корабля, сэр… Всякий раз, когда кто-то более или менее интересный сходил на берег… Понимаете, он их ненавидит…
— Кого ненавидит?
— Местных… Впрочем, если хотите знать, они все друг друга ненавидят… Сначала я не понимал почему… Люди везде ненавидят друг друга, но не так яростно… Знаете, сэр, думаю из-за того, что в конце концов все тут становятся похожи и понимают это… Вот, скажем, здесь в баре они пьют аперитивы и переглядываются… Каждый говорит себе: «Наверное, я такой же… Может быть, чуть лучше…»