Чтение онлайн

«На Тайной Вечере впервые услышали эти слова апостолы, – говорит пастор и слегка поднимает руки. – Хлеб, который Я дам вам, – это плоть Моя, отдаваемая за жизнь мира. Кто ест Мою плоть и пьет Мою кровь, тот имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день».

Хотя Николь нам это объясняла на первом занятии по причастию, для меня это довольно сложно: Иисус – Сын Бога, но одновременно и сам Бог, то есть как если бы, скажем, я был одновременно Филиппом и моим папой, а мой папа – и моим папой, и мной. Николь говорит, все не так просто, но мы это поймем позднее, когда подрастем. Во всяком случае, Иисус родился точно в Рождество до 1989 года, в стойле для скота в Вифлееме, а уже потом, примерно в папином возрасте, был пригвожден злыми римлянами к кресту, на котором истек кровью. Вот беда: это происходит действительно, подлинно! Это было в ту пятницу перед Пасхой, которую стали называть «Karfreitag», потому что «Каг» означает «печальный» [19] . Однако в пасхальное воскресенье две женщины нашли пустую могилу, и Николь говорит, что этому есть лишь одно объяснение: Иисус воскрес из мертвых; однако мои родители говорят, что и это не совсем всерьез, а скорее история, которая чему-то должна нас учить. Чему, я так и не понял, но зато знаю уже, что когда мы умрем, как умер мамин папа, мы уже не сможем ожить, тут мои родители совершенно правы. А они и всегда правы, потому что умеют мыслить и прочли намного больше книг, чем Николь. А у нее и всего-то одна книга, максимум две, а ведь чтение книг делает людей умными, это даже дети знают. Во всяком случае, прошло еще дня два, пока Иисус после воскресения вознесся на небо, а в воскресенье моей маме не надо ходить в школу преподавать, и почти все свободны, кроме моего папы, а это просто несправедливо! Однако сейчас это важно, ибо в последний день Бог вернется на землю в лице Иисуса и будет решать насчет того, злые люди на земле или добрые. Добрых Он возьмет к себе на небеса, где все прекрасно, а злые отправятся в ад к дьяволу, – так сказала Николь на уроке причастия.

Но, к счастью, я знал от своих домашних, что все это говорится не всерьез.

«Подойди ко мне и следуй за мной!» – говорит пастор, на этот раз громко, и Николь таращит глаза – это нам знак: теперь нам надо выйти вслед за ней на алтарную площадку и со свечами в руках выстроиться полукругом за алтарем. – «Кто идет к Иисусу, тому дано слышать и слово Его, – говорит пастор, и мы движемся за Николь, словно стая уток за гусыней. – Тому дано пережить чудеса Иисуса и узнать, что существует небо!»

Я тоже знаю, что небо существует, ведь достаточно лишь взглянуть наверх! А за ним есть бесконечная вселенная с бесконечным множеством звезд, некоторые из которых дедушка мне уже показывал через свою подзорную трубу. Теперь мы идем через центр храма, и все взрослые глазеют на нас. Моя бабочка уже жмет, а в правой части церкви я вижу деревянную кабинку, в которой я должен был исповедать свои грехи папиному шефу. Я долго обдумывал, что мне сказать. Того, что и в самом деле плохо, я не делал, однако Николь как-то раз прочла нам из своей книжки одну историю, в которой Иисус говорит: кто без греха, пускай бросит первый камень, а потом никто не бросает камней, потому что каждый когда-нибудь да натворил всяких глупостей. И я тоже, конечно, но я же не дурак кому-то про них рассказывать! Так что мне пришлось придумать что-то средне-плохое: не очень хорошее, но и не окончательно плохое. Если что-то недостаточно плохое, то пастор наверняка заметит, что я что-то скрываю, а если что-то слишком плохое, то он потом решит, что я и впрямь это сделал, и расскажет моим родителям. А потом мне придется объяснять, что я этого вовсе не делал, а просто придумал, чтобы сказать в исповедальне, и это их рассердит, потому что я соврал пастору – а уж это вообще запрещено! Так что пастор ничего не должен заметить!

Но, несмотря на это, потом я решил, что ложь – это грех, и рассказал пастору, что однажды солгал бабушке, то есть маминой маме, которая живет здесь, в Берлине, и у которой мы с Лизой часто ночуем в выходные. Разумеется, это бессмыслица, потому что бабушка очень любит нас и разрешает все, даже есть перед телевизором и делать два-три глотка взрослой колы. Вот почему незачем ей лгать, ведь так и так почти всегда получишь от нее все, чего пожелаешь. Думаю, что, исповедуясь, я слегка покраснел, но, к счастью, в исповедальне темно, а сквозь решетку я почти не мог толком разглядеть лицо пастора, так что и он наверняка ничего не заметил. А то, что я солгал, – не так уж и плохо, ведь я же одновременно исповедался в том, что солгал. Только вот пахло там смешно, не так, как от деревянных скамей, а голос пастора был даже немного злой, так что я даже немного испугался.

Теперь мы выходим на площадку, и Николь снова показывает, где нам нужно встать, хотя мы это уже миллион раз репетировали. Я стою за Юлией и перед Францем, где-то посередине, за алтарем, так что могу видеть всю церковь.

На Юлии очень красивое платье, но она мне все равно не нравится, потому что она всегда говорит таким высоким голосом и чуть что – сразу ревет. Сейчас мне, пожалуй, любопытно, какая на вкус эта самая гостия, пусть она и просто хлеб.

«Дорогие первопричастники!» – говорит нам пастор. К нему подходит министрант и ставит на алтарь золотую миску и золотой кубок, затем кланяется пастору и снова отходит в сторону.

«Гвидо принес мне тут золотую чашу и золотой кубок – спасибо, Гвидо. А может кто-нибудь из вас сказать мне, что в них такое, прежде чем начнется приготовление Даров? – Он кивает Юлии, которая тут же тянет руку. – Да, Юлия?»

«Тело Христово», – говорит она, но пастор качает головой.

«Пока нет! – говорит он. – Пока это простые гостии, обычные хлебные облатки. А в кубке – вино. Но потом… – Он поднимает указательный палец и продолжает громче: – …потом священник произносит великую, важную молитву, евхаристическую молитву, содержащую слова самого Христа. – Он берет из чаши одну гостию и показывает ее Юлии. – Примите, сие есть Тело Мое, отдаваемое ради вас. А сие есть кровь моя, – говорит он и высоко поднимает кубок, – ради вас изливаемая. И как только священник произнесет эту молитву во имя святой церкви, ты окажешься права, Юлия. – Юлия улыбается. – Тогда это будет Тело Христово. Тогда Иисус реально будет присутствовать в этой чаше! – Он окидывает взглядом наш полукруг и высоко поднимает чашу. – Гостия все еще выглядит как хлеб, но она уже изменилась – в ней теперь присутствует Иисус, дорогие дети!».

Минуточку – так что же сейчас реально? Родители же говорили мне, что это всего лишь какая-то история! А теперь я должен съесть кусочек настоящего тела? И выпить немного крови?

Я сглатываю и чувствую, как бабочка давит мне на горло.

«И это – что-то совершенно грандиозное! – говорит нам пастор. – Иисус – здесь, поэтому мы со своими заботами уже не одиноки».

Да я и так не одинок! Сколько я себя помню, моя мама говорит, что я всегда могу приходить к ней со своими заботами. И даже когда, играя в футбол, я разбил мячом оконное стекло нашего соседа и тот страшно ругался и сказал, что теперь в течение года я не должен получать карманных денег, мои родители починили ему окно, а мне все-таки дали карманные деньги. И они мне помогают делать домашние задания, и утешают, если я поссорюсь с друзьями или почувствую грусть. Да я и вправду еще ничего такого не испытал, в чем мои родители не могли мне помочь. И почему этот хлеб должен быть вдруг заколдован, я тоже не понимаю – только потому, что папин шеф повторил то, что когда-то сказал Иисус?

«А если от освященных гостий что-то осталось, – говорит пастор, указывая на разукрашенный шкаф в задней части алтарной площадки, – то я положу их вот туда, в дарохранительницу. Так что Иисус всегда будет здесь присутствовать, на каждой святой мессе, а это очень, просто очень здорово! Друга всегда нужно снова вызывать, окликать, а об Иисусе я знаю, что Он всегда здесь, и Он говорит: Я люблю тебя и всю твою жизнь буду твоим другом!»

Почему-то мне это кажется странным. Мои мама с папой уже любят меня, и друг у меня есть, его зовут Тайфун, и он просто клевый. И Мориц тоже. Да и Ян. Трех отличных друзей мне вполне достаточно, да и большинство моих одноклассников тоже неплохие ребята.

«Дорогие братья и сестры, дорогие родители детей-причастников! – Пастор поворачивается к общине. —

Вот вы привели детей к первому причастию, но иногда у меня такое впечатление, что многие сегодня уже не знают, что Иисус дал нам, христианам, драгоценнейший и святейший дар – нашу жизнь. Вот почему я настоятельно призываю вас, чтобы вы научили своих детей тому, что значит жить во имя Господа, в благоговении по отношению к Нему и к Его Сыну Иисусу Христу».

Кто-то кашляет. «Если я принимаю Тело Господне, то я несу огромную ответственность, и потом что-то со мной происходит, – теперь еще громче произносит пастор. – Это, в конце концов, не какой-то духовный аспирин, который я тут проглатываю! Если я прихожу к трапезе Господней, то я перестаю быть хозяином самого себя и признаю: Ты, Христе, руководитель и глава моей жизни! Ты можешь распоряжаться мной, я отдаю себя тебе! – Его голос громко раздается в церкви. – Аминь!»16

«Аминь!» – отзываются люди на скамьях, затем папа играет мелодию на органе. Я вижу его, сидящего там, наверху, совсем маленьким за своим органом и хотел бы, чтобы он сейчас был рядом со мной и помог бы мне ослабить узел на этой проклятой бабочке. Когда пастор не смотрит на меня, я пытаюсь сделать это сам, но узел завязан слишком туго. Я тяжело дышу и чувствую, что вспотел. Свеча в моей руке тоже меня раздражает, кроме того, я всегда думал, что на мессах большую часть времени сидят, а я вынужден тут стоять. Мой папа доиграл, и вот пастор берет золотую чашу и передает ее Ахиму, стоящему первым в нашем полукруге. Ну, значит, дело идет к концу, супер!

«А теперь повторяй за мной, Ахим, – говорит пастор, берет из чаши гостию и держит ее перед своим носом. – Господи, я верую в Тебя!»

«Господи, – говорит Ахим и поднимает руки, расположив их в форме чаши, еще выше. – Я верую в Тебя!»

Пастор кладет гостию в руку Ахима, Ахим смотрит на нее, потом смотрит на своих родителей, сидящих в первом ряду. Они живут в очень большом доме, совсем недалеко от церкви, и их шикарная машина всегда прямо-таки сияет.

Папа Ахима – политик, сейчас он улыбается, а его мама смахивает слезу с щеки, потом Ахим засовывает гостию себе в рот. В церкви воцарилась тишина, и я наблюдаю за тем, как остальные дети глядят на Ахима. Что же такое происходит? Ахим жует гостию и при этом закрыл глаза. Вот, проглотил ее и… открывает их снова.