Безбожно счастлив. Почему без религии нам жилось бы лучше
Шрифт:
Мы с Карстеном смотрим друг на друга и говорим в унисон: «Вер-о-мат!» [14]
Мы чокаемся со смехом и слышим, как позади нас щелкает фотокамерой Эвелин.
«Хорошо вам, да? – Она подсаживается к нам. – Как думаете – остальная часть поездки будет такой же легкой, что и сегодняшняя?»
Хороший вопрос. Мне тоже любопытно, как люди будут реагировать в следующие 3000 км на нас и наш рекламный слоган – в Ростоке, Шверине, Гамбурге, Бремене, Мюнстере, Дортмунде, Хагене, Эссене, Дюссельдорфе, Кельне, Бонне, Франкфурте-на-Майне, Мангейме, Гейдельберге, Карлсруэ, Штутгарте, Тюбингене, Ульме, Аугсбурге, Мюнхене, Регенсбурге, Нюрнберге, Хемнице и Дрездене, прежде чем мы через три недели отпразднуем в Берлине финальную вечеринку.
14
Нем. «Glaub-o-mat» (от «Glaube» – «вера»).
«Наш славный помощник Свен с заказанным автодомом уже здесь, – говорит Эвелин, – и нашел нам хорошую парковку прямо у твоего отеля, Филипп!»
Чтобы сэкономить на стоимости отеля, мы дополнительно арендовали автодом, на котором Карстен и Эвелин сопровождают всю кампанию. А я из-за своей работы учителем могу, к сожалению, участвовать лишь в выходные, поэтому для меня забронированы гостиницы. Там я засыпаю как убитый, а когда на следующее утро вхожу в лобби, зал для завтраков гудит пенсионерками и пенсионерами.
«Видал уже?» – спрашивает пожилая дама в фетровой шляпе, клетчатой рубашке, кожаных штанах и туристских ботинках мужчину в буфете, на котором тоже фетровая шляпа, клетчатая рубашка, кожаные штаны и туристские ботинки.
«Ну! – в дополнение к яичнице он оставляет еще немного места на своей тарелке и кладет туда семь нюрнбергских пряников. – Что там еще?»
«Да вон там – автобус! – говорит дама и накладывает себе пирожных. – Какая-то глупая шутка!»
Я быстро намазываю себе маслом пару булочек, заворачиваю их в салфетки и бегу между вспугнутыми фетровыми шляпами к парковке, где стоит наш автодом, а рядом – «красный гигант», давно уже окруженный людьми с тросточками, в шортах и длинных чулках.
«Чего это там нет? – Огромный мужчина опирается свою трость, на которой укреплено много металлических гербов, и, тяжело дыша, запрокидывает голову. – Нет Бога?»
«Скорее всего, Его нет! – отвечаю я и указываю на нашу обстоятельную рекламу. – Верить мы предоставляем верующим!»
«Что? – Он поворачивается ко мне и смотрит на меня с покрасневшим лицом. – Вы отвечаете за свои слова?!»
«Вполне», – я улыбаюсь в ответ, но мужчина поднимает свою трость.
«Да вы что, спятили?!» – кричит он, а другие уже догадываются, что я имею прямое отношение к этому автобусу, и собираются вокруг меня.
В море кривых тростей и качающихся фетровых шляп я вижу вдалеке своих товарищей, которых уже окружили. На отдельные разговоры моего владения иностранными языками еще хватает, но волна баварского негодования угрожает мне акустическим потопом [15] .
«Ну-ка, оставьте паренька в покое! – раздается вдруг хриплый голосок, затем из толпы выныривает очень старая крохотная дама и улыбается мне. Ее кожа словно сделана из морщинистой бумаги, а от полей ее фетровой шляпы спускаются длинные, белые как снег волосы. Она с бранью набрасывается на столпившихся, число которых все возрастает. – Вам-то уж точно известно, откуда взялись попы! Пришло время, чтобы молодежь вывела этих преступников на чистую воду! – Она мне подмигивает и слегка тычет своей туристической тростью мне в грудь. – Так держать! А вы… – Она оборачивается к собравшимся и снова поднимает трость. – Ну-ка, разойдитесь!»
15
Туристы из отеля говорят на баварском диалекте, передать который здесь нет возможности; он весьма далек от литературного немецкого языка, и восточные немцы его терпеть не могут, отсюда ирония автора.
Она медленно проходит через коридор, который образовался перед ней между фетровыми шляпами, хотя все еще тихо брюзжащими, но интерес ко мне уже в значительной степени утратившими. Только один небольшого роста мужчина остался и подходит вплотную ко мне.
«И все же я хочу спросить! – гнусавит этот худой человечек лет шестидесяти и поднимает вверх указательный палец. – Как человек становится атеистом, таким как вы, например?»
«Я не стал атеистом, – говорю я и отступаю на полшага. – Как и все остальные люди, я родился без веры в Бога, и мне ее никогда не прививали».
«Никогда не прививали?! – Он скрещивает руки за спиной и глядит на меня снизу вверх, при этом верхняя губа у него поднимается. – Но тогда почему такой крестовый поход против Бога?»
«Крестовый поход?! – Мне трудно не засмеяться. – За время крестовых походов христиане зверски убили бесчисленное множество людей, чтобы распространить свою веру в мире. Вы уверены, что ваше сравнение уместно?»
«Ну-у! – Он качает головой. – Однако почему же вы питаете такую ненависть к церкви?»
«У меня нет никакой ненависти к церкви! Просто я считаю, что она в высшей степени бесчестна и безнравственна и совершенно непригодна в сфере политики».
«Но при чем же тут благой Бог? Я имею в виду… – Он снова выпячивает кверху верхнюю губу. – Что же такое случилось с вами в детстве?»
Я отвечаю: «Ничего! У меня было совершенно мирное детство, и у Бога имелись все шансы заполучить меня!»
Духовный аспирин
Самое крутое в жизни – это качели. Когда, раскачавшись, взлетаешь вперед и вверх, а потом на краткий, совсем краткий момент останавливаешься в воздухе – видишь одно только синее небо… Вот что я люблю! А еще круче – прыгать с качелей! Когда мы недавно устроили в нашем ЗА классе соревнование по прыжкам с качелей, я победил. И хотя, приземлившись, я подвернул левую лодыжку, никто этого не заметил.
Я так думаю. Я надеюсь. Но я не знаю.
«Филипп, ты идешь? – кричит мне моя мама из большого сада вокруг папиной церкви. – Пора-а!»
«Да-а! – кричу я с качелей, вставленных в песок на краю сада. – Я сейча-ас!»
«Давай немедленно!»
Она указывает на часы на церковной башне, где большая стрелка приближается к двенадцати; затем я вижу, как она отходит от группы других родителей и идет ко мне. Видимо, она и впрямь настроена серьезно, ведь сегодня важный день – мое первое причастие, при котором я впервые смогу съесть эту облатку-Иисуса со смешным именем, которое я вечно забываю. И я получу подарки, но Николь, наша наставница по причастию, сказала, что это не так важно, как облатка.
Николь смешная. Она говорит, что она – наша мать по причастию, но у меня ведь есть уже одна мать, которая намного милее, красивее и умнее. А папа мой говорит, что быть умней, чем Николь, нетрудно, ибо когда Бог раздавал умы, она ела пирог. Вот почему, рассказывая нам про десять заповедей, она все время смотрит в Библию, толстую книгу, которую Бог надиктовал людям.
«В последний раз говорю, – кричит моя мать, размахивая черной лентой. – Месса вот-вот начнется, а ты еще должен… нет-нет, стой!»
Моя мама вскрикивает, когда я, раскачавшись, прыгаю и лечу по воздуху. Я вижу, как она заламывает руки от ужаса, делаю беговые движения, чтобы не улететь дальше, затем приземляюсь на песок.
«Все добрые духи тебя покинули, да?! – Моя мама встает на колени и стряхивает песок с моего черного костюма. – Эдак ты когда-нибудь переломаешь себе все кости, парень!»
Когда она завязывает мне черный бант, прибегает моя младшая сестра. Ее зачислили в школу в этом году, и поэтому она думает, что она суперумная. Лизе не нравится одежда, которую носят другие девочки, она всегда норовит носить то же, что и я, поэтому сегодня и на ней тоже черный костюм.