Бездна голодных глаз
Шрифт:
— Узлы — это дело, — ободряюще закивал бродяга, отчего шея его собралась в многочисленные складки. — Узлы нам нужны… Давай, я тебе палец забинтую, как положено, а после ты сходишь к центуриону Анхизу, и скажешь…
— Не дойду я, — всхлипнул Анк Пилум, расслабленный чужим сочувствием. — А дойду, так лар Анхиз мне в рожу — за несоблюдение и дурость…
Бродяга встал и повернулся лицом к корпусу центурии, на втором этаже которого были открыты два крайних окна.
— Эй, Анхиз! — неожиданно завопил бродяга дурным голосом. — Анхи-из! Выгляни на пару слов! Осчастливь зовущего! Анхизушка-а-а!…
В окне появилась встрепанная голова, и рядовой Анк Пилум с ужасом понял, что лар Анхиз спал, и в разбуженном состоянии ничего хорошего от него ждать не приходится.
— Слушай, Анхиз, если я к тебе этого парня пришлю, — надрывался между тем бродяга, — что ты ему сделаешь?
— В рожу двину, — не задумываясь, пообещал центурион Анхиз, протирая заспанные глаза. — Чтоб не будил.
— Так ты ж уже не спишь! — засмеялся бродяга, и нахальство прямо-таки проступило изо всех пор на его сплющенной ухмыляющейся физиономии. — Значит, и повода не будет…
— Будет, — не согласился упрямый Анхиз. — Ты погоди его присылать. Лучше я сам спущусь, и тогда повод обязательно найдется.
Рядовой Анк Пилум удрученно засопел, и бродяга вновь расхохотался, садясь на корточки и ловко бинтуя поврежденную ногу, словно всю жизнь только и занимался лечением нерадивых часовых. За этим занятием их и застал спустившийся центурион, на ходу застегивающий многочисленные пряжки своей форменной амуниции.
Бродяга оторвался от перевязки, сунул клешню за пазуху, извлек оттуда скрученный в трубку лист бумаги и многозначительно помахал им в воздухе.
— Кто подписывал? — осведомился Анхиз, почесывая волосатую грудь, уже начинающую седеть.
— Медонт, — немедленно ответил бродяга.
Рядовой Анк Пилум отодвинулся в тень забора, стараясь не привлекать к себе внимания, и подумал, что бродяга ведет себя как-то странно. До того эта мысль почему-то не приходила ему в голову. Или приходила, но заблудилась и только сейчас выбралась к месту назначения. Поздно, наверное…
— Я беса брать не пойду, — задумчиво покачал головой Анхиз. — У меня все Пауки в разгоне. Предупреждать надо. Заранее… Из ветеранов человек пять-шесть, три метателя, и эти…
Он махнул рукой в сторону скорчившегося рядового. Махнул пренебрежительно, но с некоторой симпатией.
— И этих, рекрутов необученных, дюжина… Их учить да учить, а обкатанный бес две трети угробит, пока свяжем. Право Правом, а зря людей губить не дам. Ни сырых, ни прочих.
— Брось труситься, — жестко сказал бродяга, облизывая пересохшие губы. Язык у него был длинный и узкий. — Женщину брать будешь. Дочь Архонта, жрицу Леду. Из охраны — кормилица да чернокожий у задних ворот. Но ветеранов возьми. Мало ли…
— А беса там не окажется? — с сомнением в голосе поинтересовался Анхиз. — Случайно… Иначе чего ты ко мне пришел, а не к Блюстителям? По старой памяти? Прошлый Пустотник присоветовал?
— Беса не окажется. Но может оказаться. Улавливаешь разницу? И к тому же… Хочу, чтоб присмотрелся ты… До завтра — нет, до послезавтра — у тебя все сползутся? Подумай…
— Кто? — центурион поправил сползший ремень поножей на левой голени. — Имя? Округ?
— Марцелл из Западного. С разрешения Совета. Бумаги пришлют с нарочным.
— Это который?… — начал было центурион, но замолчал, видимо, что-то припоминая и прикидывая. — Соберутся, — наконец сказал он. — Тут многих собирать придется. Но — возьмем. Что еще?
— Все, — сказал бродяга. — До вечера все.
…Центурион застыл в воротах и долго глядел вслед ушедшему. Осмелевший Анк Пилум подковылял к нему и встал за спиной.
— Разрешите обратиться?
— Валяй, — буркнул нахмуренный Анхиз.
— Кто это был?
— Это? Деревня ты… Это Даймон. Новый окружной Пустотник. Они к нам частенько захаживают. По делу…
— А-а-а… — испуганно закивал рядовой, остолбенело косясь на собственную забинтованную ногу. — Демон… Ясно…
— Да? — равнодушно спросил Анхиз. — Вы их так называете?…
Я опоздал. Целый день мне было не по себе, я никак не мог дождаться уговоренного часа, и не дождался, ноги сами принесли меня к знакомому забору, знакомой калитке — и все же я опоздал.
Позднее я часто размышлял над тем, что могло бы случиться, приди я вовремя. Возможно, Пауки изловчились бы уволочь спеленутого Марцелла куда положено. Возможно, я сумел бы пробиться и ушел бы в бега, так и не столкнувшись с Пустотником Даймоном лицом к лицу. Или мы встретились бы с ним посреди улочки, где пыль к тому времени успела бы скататься в кровавые шарики, — и то, что произошло потом, на арене, состоялось бы сразу, а конец мог бы оказаться совсем иным…
Видимо, сказалась общая безалаберность судьбы, которая, как известно, слепа и способна на самые нелепые поступки. Я, наверное, пользовался особым расположением Ее Капризности, пользовался в течение всей своей жизни — если даже иметь в виду не только бесовскую ее часть, нудную и бесконечную, но и те, остальные жизни, кричащие во мне незнакомыми словами, захлебывающиеся в сухом змеином шорохе Зала. Их лица пока прятались под раскрашенными масками, и я не мог, хотел и не мог крикнуть: «Маска, я вас знаю!»
Я их не знал. И расшалившаяся судьба тасовала колоду.
…Сначала я увидел калитку, сорванную с петель. Вокруг было обилие следов, словно множество людей долго топталось на одном месте, не решаясь войти… А у порога валялся обрывок толстой веревки с узлом на конце. Таких узлов я никогда не встречал, и тем более не вязал.
Узел мне не понравился.
Сад оказался на удивление нетронутым, хотя я ожидал совсем иного. И сад, и дом, и убранство комнат — я внимательно осматривал все, крадучись вдоль стены и заглядывая в окна, но дом был пуст, спокоен и невозмутим, от мрамора лестницы до перламутровой плитки знакомого зала, где стояли упакованные вещи, у зеркала лежал забытый в спешке черепаховый гребень с инкрустацией, а на полу блестел обнаженный кинжал Зу Акилы.