Чтение онлайн

После мы решили сделать памятное фото. Вернее, это Ирен подала идею, заявляя, что у нас нет ни одной совместной фотографии (она даже заранее принесла для этого фотоаппарат). Ирен была права, у нас действительно не было фото, поэтому всем идея пришлась по душе. Мы вышли на улицу, где было хорошее освещение, поставили фотоаппарат на таймер и отошли на подходящее расстояние. Парни были по бокам, мы с подругой посередине. Спустя долгие полчаса кривляния и позирования наконец-то получилась фотография, где все вышли красивыми и счастливыми. А то Крис вечно ставил рога Локки; я никак не могла нормально улыбнуться, дабы не выглядеть по-идиотски; Локки хмурился из-за Криса и выглядел слишком серьезным; ну а Ирен почти всегда не нравилось, как она получалась. Из-за этого злился Крис и говорил, что это глупо, и что она на всех фото вышла нормально. А Ирен отвечала, что девушка может удалить фото, на котором изображена в шикарном платье просто потому, что ей не понравилось ее выражение лица; но если девушка хорошо вышла на фото, то она ни за что не удалит его, даже если изображена на нем полностью обнаженной. После этого Крис больше не возмущался.

Потом мы обменялись сувенирами и подарками. В честь прошедшего Дня рождения Ирен, который был в июне, я подарила ей красивое кремовое платье, купленное в одном парижском бутике, но, естественно, эту подробность опустила. Она же, засмеявшись такому совпадению, подарила мне великолепное белое платье на лямках, которое я пообещала надеть, как только будет подходящая погода.

Локки же вручил мне небольшой и плоский подарок, обернутый в белую с золотистым узором подарочную бумагу. Он, без слов, лишь легко улыбнулся и кивнул, а мне не терпелось узнать, что же там было запаковано. Позже, когда все ушли, я открыла этот подарок и увидела диск в упаковке и записку с аккуратно выведенной фразой: «Физическая смерть наступает тогда, когда прекращается работа сердца; моральная смерть наступает тогда, когда прекращается работа души. Этот подарок будет напоминать тебе о первой смерти, дабы придать сил для сопротивления второй».

На диске была всего лишь один музыкальный файл длительностью в две минуты. И когда я открыла его, смысл странной записки тут же стал ясен.

Когда-то давно, когда мы еще были в первом классе старшей школы, поводился один интересный конкурс. Целью этого конкурса было найти связь между жизнью человека и физическим состоянием, на которое влияет эта жизнь. Тема оказалась слишком широкой, и найти похожие работы у участников было трудно. Все они были по-своему уникальны. Кто-то решил не напрягаться и просто показать, как болезни человека влияют на его внешность. Кто-то был более находчивым и сфотографировал руки разных людей, подписав их примерно так: шахтер с 20-ти летним стажем; учитель средних классов, домохозяйка, киноактриса и т. д. Эта работа мне очень понравилась, так как руки домохозяйки оказались красивее рук киноактрисы. Они выглядели бледными, исполосанными венами, шершавыми, с короткими ногтями, но всё равно были намного красивее. В них виделись материнская нежность и забота.

Но, наверное, самой необычной была работа Локки. В маленьком абзаце на три-четыре предложения он рассказал о жизни людей. И связал это… с биениями их сердец. Вроде бы, совершенно одинаковая физическая функция, которую может изменить разве что болезнь или эмоциональное состояние, но, узнав о жизни этих людей, даже два одинаковых биения сердца кажутся совершенно разными. Сердце счастливого ребенка, сердце вдовы, одинокое сердце, безответно влюбленное сердце, сердце счастливой беременной женщины, сердце разочаровавшегося в жизни, сердце неудавшегося самоубийцы, сердце погибающего с горестью и погибающего с радостью…

Работа Локки заняла почетное первое место. И сейчас в колонках было слышно биение именно моего сердца: без ненужного музыкального сопровождения, без посторонних звуков — только слегка шипящая тишина, перебиваемая размеренным «ту-дум, ту-дум, ту-дум».

Нарастающая эмоциональная боль сдавила грудь.

Я приложила руку к тому месту, где было мое сердце, и сжимала пальцы, тихо шепча в такт: ту-дум, ту-дум, ту-дум… Через минуту создалось ощущение, будто мое сердце вновь работает, вновь стучит. И я обрадовалась этому. Мне показалось, что я действительно ожила. Вот только мелодия прекратилась, и комната опять погрузилась в тишину. Иллюзия рассеялась, и боль вернулась вместе с отчаянием. Не слышать биение своего сердца оказалось слишком громкой тишиной, которую я заметила лишь сейчас. Эта тишина давила на голову, пугала и заставляла забиться в угол и кричать. Кричать, дабы не слышать ее — не слышать тишину.

Но я не кричала. Я просто поняла урок, который мне хотел преподать Локки этим подарком: ни в коем случае я не должна сдаваться. Ни в коем случае мне нельзя отчаиваться и пускать все на самотек. Нельзя просто ждать, когда меня пожрет демон. Я — человек, и это мое тело. И пусть мне осталось от силы два года — это время я проживу достойно.

Во второй день учебы уроков, как ни странно, было мало.

На большой перемене, вернувшись со столовой в класс, я, Локки и Ирен застали довольно занятную картину: Крис сидел за своей партой, подперев голову рукой; перед ним, за моей партой (я заняла место поближе к Крису) сидела та самая девушка, которая вчера гналась за ним, и что-то оживленно рассказывала. При этом вид у Криса был уже больше отрешенный, чем обреченный. Видно, он сдался, и теперь просто смирился со своей жалкой участью.

Я удивилась. По началу мне даже стало жалко Криса, такая убитая у него была мина. Но потом жалость была грубо подвинута ревностью, и я уверенно потопала к ним. Как только Крис увидел меня, его лицо прямо-таки засияло надеждой и радостным облегчением.

— Мио! — воскликнул он и, резко поднявшись, подошел ко мне. Это слегка умерило мой пыл.

— Чего это вы тут…

Договорить мне не дали. Крис рывком потянул меня прямо к той девушке.

Она сначала удивилась. Потом удивленный взгляд стал оценивающим. Брюнетка медленно смерила меня взглядом и почти неслышно хмыкнула.

— Вот! — произнес Крис, ставя меня перед девушкой. — Элизабет, это Мио. Мы с ней встречаемся, планируем пожениться, родить кучу детей, завести собачку и умереть ворчливыми стариками в один день, и чтобы могилки были рядом. Правда, Мио?

Закончив тараторить, он взглянул на меня умоляющим взглядом. Я еле сдержала презрительное фырканье. «Значит, в обычные дни он даже признаться боится в серьезных отношениях. А когда припечет, то готов чуть ли не под венец вести. Вот свинья! Ну да ладно, сыграем в его игру», — подумала я, и губы растянулись в широкой усмешке.

— Да, — я приобняла Криса за плечо. — У нас очень серьезные отношения. Мы та-а-ак сильно любим друг друга, что минуты разлуки для нас длиннее вечности. А Крис такой хороший, что прощает мне любые оплошности. А еще он знает, что провинился больше раз, чем я, поэтому никогда не сердится и говорит, что недостоин такой терпеливой девушки, как я. Правда, сладкий?

Я четко видела, как парень старается подавить обреченный стон, а во взгляде проскальзывает панический блеск. Как он содрогается, когда с моих губ срывается эта противное прозвище, которым любят называть друг друга влюбленные. Крис ненавидит такие штучки и считает их глупыми. Впрочем, как и я, но сейчас можно было немного поиздеваться.

Я старалась сдержать на лице невинную улыбку и не превратить ее в кровожадный оскал. Ничего, сам же заварил эту кашу! Так пусть теперь сам ее и расхлебывает. Я лишь чуть ее подсолю.

— Д… да, — наконец-то тихо выдавливает из себя Крис, нервно сглатывая.

— Что ты сказал, солнышко мое ненаглядное?

Парень опять вздрагивает и произносит уже четче:

— Да.

В это время Элизабет, нахмурившись, глядела на нас с подозрением. Наконец-то таки она тяжело вздыхает и медленно поднимается с моего места.

— Ладно, — говорит она, проходя мимо нас. — Но, Крисси, мы еще поговорим, О'кей? Когда нам не будет никто мешать.

И, смерив меня презрительным взглядом, удалилась.

Крис облегченно плюхнулся на свое сиденье и со стоном опустил голову на стол.

Скривившись, я удивленно спросила:

— Крисси?

Парень лишь опять застонал.

— Она говорила пятнадцать минут без остановки, — произнес он, подняв на меня измученный взгляд. — А когда я, не сдержавшись, начинал грубить, то лишь смеялась и продолжала болтать. За что мне такие мучения? Чем я провинился?!