Чтение онлайн

– Придется ему научиться меня любить, – сказал он весело.

Она смотрела на него с тоской и отчаянием. Он не видит, он не понимает! А как объяснить ему? В ее мозгу звучали слова отца. Джимми – «темная личность», он здесь «затевает какую-то игру», за ним следят. Но она же любит его, она любит его. Как, о как объяснить ему?

Она крепче прижалась к нему, вся дрожа. Он вновь стал серьезен.

– Любимая, не мучайся, – сказал он. – Ничего не поделаешь. Но он смягчится. Как только мы поженимся…

– Нет-нет! О! Почему ты не хочешь понять? Я не могу… не могу!

– Но, любимая, – начал он, – не можешь же ты… Ты хочешь сказать, что это, – он поискал слова, – остановит тебя?

– Иначе нельзя, – прошептала она.

Ледяная рука стиснула его сердце. Его мир рушился, разлетался вдребезги у него на глазах.

– Но… но ты же любишь меня? – сказал он медленно. Он словно искал ключ к разгадке. – И я не вижу…

– Ты мужчина и не знаешь… для мужчин все по-другому. Мужчина растет с мыслью, что покинет дом. Для него это естественно.

– Но, любимая, ты же не сможешь всю жизнь прожить дома. Когда ты выйдешь замуж…

– Но не так. Папа отвернется от меня, я никогда его больше не увижу. Он исчезнет из моей жизни. Джимми, я не могу. Невозможно вырвать прожитые двадцать лет и просто начать заново. Я места себе не буду находить, я сделаю тебя несчастным. Каждый день сотни мелочей будут напоминать мне о нем, и у меня не хватит сил им противостоять. Ты не знаешь, как он ко мне привязан, каким любящим и заботливым всегда был. С тех пор как я себя помню, мы всегда были такими друзьями! Ты знаком с ним только внешне, а я знаю, до чего внешне он не похож на себя настоящего. Всю свою жизнь он думал только обо мне. Он рассказывал мне про себя много такого, о чем никто не подозревает, и я знаю, что все эти годы он трудился только ради меня. Джимми, ты меня не возненавидел за то, что я тебе все это говорю?

– Продолжай, – сказал он, обнимая ее еще крепче.

– Моей матери я не помню, она умерла, когда я была совсем крошкой, и мы всегда были с ним вместе, вдвоем, пока не появился ты.

Она говорила, а в ее голове теснились воспоминания о тех днях, и голос у нее дрожал… Множество полузабытых пустячков, одетых блеском и благоуханием давнего счастья.

– Мы всегда были вместе. Он доверял мне, я доверяла ему, и мы вместе делили все хорошее и все дурное. Когда я болела, он сидел со мной каждую ночь до утра. Однажды я только слегка приболела, но думала, что мне очень плохо. Я услышала, как он открыл входную дверь. Было уже поздно, я позвала его, он сразу поднялся ко мне и просидел, держа меня за руку, всю ночь. И я только случайно узнала, что шел дождь, и он промок насквозь. Это же могло его убить! Джимми, милый, я не могу причинить ему боль, ведь правда? Это было бы нечестно.

Джимми отвернул голову, опасаясь, что его лицо выдаст бушующие в нем чувства. Он сгорал в геенне безрассудной ревности. Он хотел, чтобы Молли принадлежала ему вся, душой и телом, и каждое ее слово было солью на свежую рану. Всего мгновение назад он чувствовал, что она – всецело его, а теперь он увидел себя чужаком, захватчиком, попирающим священную землю. Она ощутила его движение, и интуиция подсказала ей его мысли.

– Нет-нет! – вскричала она. – Джимми, это не так!

Их взгляды встретились, и он обрел уверенность.

Они сидели молча. Ливень тем временем утратил силу, сменился легким дождем. Серость над холмами разорвала водянисто-голубая полоска. На островке, совсем рядом с ними, запел дрозд.

– Что нам делать? – сказала она наконец. – Что мы можем сделать?

– Нам придется подождать, – сказал он. – Но все будет хорошо. Только так. Теперь нам ничто не может помешать.

Дождь перестал. Голубизна взяла верх над серостью и изгнала ее с небес. Солнце, уже клонясь к западу, мужественно осияло воду. Воздух обрел прохладу и свежесть.

Дух Джимми воспарял гигантскими прыжками. Это было знамение, и он его одобрил. Вот мир в своем истинном виде – улыбающийся, дружелюбный, а не неизбывно серый, каким он его было счел. Он выиграл! И ничто не могло этого изменить. Оставались лишь пустячные преграды. Он не понимал, каким образом позволил себе так пасть духом.

Несколько минут спустя он вытолкнул челнок из-под навеса на сверкающую воду и взял весло.

– Мы должны вернуться, – сказал он. – Интересно, а который сейчас час? Жаль, что мы не можем остаться тут навсегда. Но дело идет к вечеру. Молли!

– Что?

– Что бы ни случилось, но помолвку с Дривером ты разрываешь? Мне сказать ему? Я готов, если ты хочешь.

– Нет. Я сама. Напишу ему записку, если не увижу до обеда.

Джимми сделал несколько гребков.

– Бесполезно! – сказал он вдруг. – Я не способен упрятать это в себе. Молли, ты не возражаешь, если я чуть-чуть попою? Голос у меня отвратный, но я ощущаю себя счастливым. Замолчу, как только сумею.

И он фальшиво запел.

Украдкой, из-под полей своей широкополой шляпы Молли тревожно следила за ним. Солнце опустилось за холмы, и вода перестала блестеть. Воздух стал зябким. Сверху на них хмурился огромный замок, темный и угрожающий в меркнущем свете.

Молли вздрогнула.

Лорд Дривер покинул берег озера несколько раньше и, закурив сигарету, задумчиво обошел окрестности. Он был обижен на мир. То, что Молли покинула его, уплыла в челноке с Джимми, его нисколько не удручило. У него хватало других печалей. Типус не может смотреть на мир ликующе, когда беспощадный дядя принуждает его расстаться с любимой девушкой и обручиться с девушкой, к которой типус равнодушен. В таких обстоятельствах взгляд на мир обретает несколько желчный оттенок. И более того. По натуре лорд Дривер не был склонен к самокопанию, но, анализируя свое положение, пока ноги несли его по живописной дорожке, он начал задумываться: а не лишено ли оно героичности? В какой-то мере? И пришел к выводу, что, пожалуй, лишено. В какой-то мере.

Однако если он взбрыкнет, дядя Томас добавит ему неприятностей и похуже – вот где была зарыта собака. Будь у него, ну, скажем, две тысячи собственного годового дохода, он мог бы восстать. Но черт подери! Если начать заварушку, дядя Томас способен урезать подпитку до такой жуткой степени, что ему придется торчать в Дривере безвыездно, не имея в кармане даже жалкого фунта. Воображение немело перед такой перспективой. Летом и осенью, в сезон охоты, его сиятельство не без приятности проводил время в обители своих предков. Но весь год напролет! Лучше разбитое сердце в пределах столицы, чем целехонькое в деревне зимой.

«Но черт подери! – мыслил его сиятельство. – Будь у меня пара тысяч, да, пусть всего какая-то пара тысяч, я бы пошел напролом и попросил бы Кэти выйти за меня, провалиться мне на этом месте».

Но он не провалился, а пошел дальше, задумчиво попыхивая сигаретой. Чем больше он размышлял над ситуацией, тем меньше она ему нравилась. И единственным светлым пятнышком было ощущение, что теперь, уж конечно, с деньгами станет попроще. Добыча драгоценной руды из сэра Томаса до сих пор была сродни выдергиванию задних зубов из пасти бульдога. Но теперь, в силу этой инфернальной помолвки, вполне можно ожидать от него разумных щедрот.