Чтение онлайн

— Что-то случилось? — Лёха топтался у кровати, тёр руки о штаны. — Опять Канцелярия? Я слышал, они в южный корпус ходили, прикинь. Нашли там кого? Никиту твоего не…

— Сядь, Лёх.

Лёха сел. На край кровати, сгорбившись, как всегда.

Кирилл остался стоять. Он смотрел на соседа долго, молча, и видел, как тот мнётся под взглядом, как ёрзает, как тянет руки то к коленям, то к лицу, и не знает, куда их деть. Виноватые руки. Руки человека, который ждёт, когда заметят.

— В южном корпусе никого не было, — сказал Кирилл тихо. — В комнате семь. Пусто. Никита там никогда не прятался.

— Ну… хорошо же? — Лёха попытался улыбнуться. — Значит, не нашли. Значит…

— Лёх. — Кирилл сел напротив, на стул, локти на колени, лицо вровень с его лицом. — Я никому больше не говорил про южный корпус. Только тебе. Леру я отправил думать, что бегу в пятницу через котельную. Данилу — что Корнеев пишет рапорт Императору. Марго — что у меня артефакт, который глушит сканер. А тебе — что Никита в седьмой комнате. Четыре разные неправды. Четыре. Каждому своя.

Лицо у Лёхи менялось медленно. Сначала непонимание. Потом — как будто кто-то стирал с него кровь, изнутри, слой за слоем, пока не осталось бумажно-белое.

— И в южный корпус, — закончил Кирилл, — пошла Канцелярия. Сегодня. При всех. Искать Никиту в седьмой комнате.

Тишина.

Чайник не искрил. Хлеб лежал на салфетке. За окном шёл снег — мелкий, сухой, декабрьский.

— Кирилл, — сказал Лёха. Голос дрогнул и поехал. — Кирилл, я…

— Не ври, — сказал Кирилл. Без злости. Очень устало. — Пожалуйста. Хоть сейчас не ври. Я три дня не сплю. Просто скажи.

И Лёха сломался.

Он не закричал, не вскочил, не бросился ни в ноги, ни в драку. Он просто согнулся ещё ниже, обхватил голову руками, и плечи у него затряслись — мелко, по-детски, без слёз сначала, а потом со слезами, которые он размазывал кулаком зло, будто они были его виной, ещё одной, поверх всех.

— Я не хотел, — выговорил он. — Кирилл, клянусь, я не хотел. Ты думаешь, я… ты думаешь, я с самого начала? Нет. Я правда. Я правда хлеб тебе таскал просто так. Ты был… ты единственный, кто со мной по-человечески. Все остальные — мебель, мебель, сосед Безродного. А ты — нет.

— Кто тебя взял, — сказал Кирилл. Не вопрос.

— Черновы. — Лёха сказал это имя, и его передёрнуло. — Род Щёлковых… мы должны. Давно. Мой дед когда-то взял у Черновых, и не отдал, и с тех пор мы… мы у них в кармане. Они нам ничего, годами ничего, а потом приходят и говорят: вот, пришло время отдать. Маленькое. Пустяк. — Он поднял мокрое лицо. — Ко мне подошёл человек Артёма. В сентябре ещё, в самом начале. Сказал: ничего особенного. Просто живи рядом с Безродным и рассказывай, как он. Что умеет, с кем дружит, чего боится. И всё. И долг прощён. Кусочек долга.

— И ты рассказывал.

— Рассказывал. — Лёха зажмурился. — Что Ядро у тебя нестабильное. Что ты сдружился с Волковым. Что Корнеев тебя прикрывает — это они и так знали, но я подтвердил. Мелочи, Кирилл. Я клянусь — мелочи. Имена, кто к тебе ходит, кто куда. — Он сглотнул. — Я никогда… слышишь, никогда не сказал про фиолетовое. Про Нулевую. Про то, кто ты. Я ведь знал, я не дурак, я давно понял, что ты не Пламя, что с тобой что-то такое, что если рассказать — тебя не отчислят, тебя в землю закопают. Я не мог. Это бы тебя убило. Я мелочи давал. Самые… самые безопасные. Тянул. Придумывал. Чтобы и им что-то, и тебе не…

— Зачем, Лёх. — Кирилл смотрел на него. — Долг — долгом. Но ты три месяца. Зачем так долго?

— Димка, — сказал Лёха.

И заплакал уже не зло — тихо, безнадёжно.

— Двоюродный мой. Четырнадцать ему. Я тебе про него рассказывал, помнишь, я всё про него… — Он шмыгнул. — Человек Артёма мне в октябре фотографию показал. Димка. Из школы выходит. Просто фотография. Ничего не сказал. Просто показал и убрал. И я понял. — Он посмотрел на Кирилла, и в глазах у него было то самое, загнанное. — Ты сирота, Кирилл. У тебя никого. Тебя нечем взять — поэтому ты такой… свободный, что ли. А у меня семья. Мать. Димка. Род, который если что — раздавят и фамилии не останется. Меня есть чем взять. И они это знают. Рычаг. Я — рычаг, на котором висит вся моя родня.

Кирилл молчал.

Он сидел и слушал, и внутри у него происходило странное. Он ждал, что будет злость. Готовился к злости — к той, рэновской, холодной, которая просто решает вопрос. А вместо злости поднималось что-то другое. Тяжёлое и почти знакомое.

Потому что он сам всю прошлую жизнь искал того, у кого есть рычаг. Мастер Ро учил: у каждого есть кость, на которую жмут. Найди кость — и человек твой. Рэн находил. Рэн жал. Рэн был очень хорош в этом — пока однажды кто-то не нашёл кость самого Рэна и не вошёл клинком в спину человеку, который думал, что у него костей не осталось.

У Рэна была кость. Доверие. Единственный друг.

У Лёхи была кость. Димка. Четырнадцать лет, выходит из школы.

Они с Лёхой были одинаковые. Просто Лёху взяли первым.

— Перестань реветь, — сказал Кирилл. — Слушай.

Лёха поднял голову.

— Я мог бы тебя сдать, — сказал Кирилл. — Никите. Леру попросить — она бы через отца устроила, и Щёлковых не стало бы тихо, без шума. Мог бы и сам. — Он сказал это ровно, и от ровности этой Лёха побледнел ещё сильнее, потому что вдруг услышал, что это не угроза, а просто список того, что было возможно. — Но мне это невыгодно.

— Невыгодно? — переспросил Лёха.

— Ты лучшее, что у меня есть, — сказал Кирилл. — Только ты пока этого не понял, и Черновы не поняли. У меня внутри Академии есть свой канал к Артёму Чернову. Канал, которому Артём верит. Три месяца верит. — Он чуть наклонился. — Зачем мне его рвать? Я его разверну.

Лёха смотрел, не понимая.

— Ты будешь рассказывать дальше, — сказал Кирилл. — Всё так же. Только теперь ты будешь рассказывать то, что скажу я. Они будут думать, что у них глаз внутри. А глаз будет мой. Они будут строить планы на той картинке, которую я тебе нарисую. И каждый их шаг я буду знать заранее, потому что я сам его и подсказал.

— А если они поймут?

— Не поймут. Если ты будешь делать, как я скажу. Иногда — правду, мелкую, проверяемую, чтобы держать доверие. Иногда — то, что мне нужно. — Кирилл помолчал. — А твою семью я закрою.

— Как? — Лёха усмехнулся, горько, сквозь слёзы. — Как ты закроешь, Кирилл? Чем? Ты сам на ниточке висишь. Тебя через неделю вскроют. Ты ранг свой и тот прячешь — ходишь, прибедняешься, Искра-Искра. Безродный. Чем ты Черновых напугаешь? У тебя ничего нет.

И тогда Кирилл снял маску.

Он не двинулся. Не встал, не поднял руку, не сделал ничего, что делают, когда бьют. Он просто перестал держать.

Три месяца — каждую секунду, на каждом занятии, во сне и наяву — он держал Ядро прикрученным до тлеющего уголька. Прятал. Гасил. Сжимал в кулак то, что внутри хотело развернуться. Это была работа без отдыха, тяжелее любой тренировки, и он так привык к ней, что забыл, какой он на самом деле.

Сейчас он отпустил.

Ядро раскрылось не как огонь — как давление. Воздух в комнате 410 загустел и придавил. Хлеб на столе шевельнулся. Сломанный чайник вдруг затрещал, заискрил — и искры погасли, втянулись, словно их кто-то выпил, потому что седьмой канал Громовых не давал — он брал, он поглощал, он был Нулевой стихией, той, которой нет в таблицах, той, за которую вырезали целый род. По стенам комнаты прошла тень фиолетового — не свет, а отсутствие света, прожилки пустоты, расходящиеся от того места, где сидел Кирилл, как трещины по льду. Температура упала. Лампа под потолком мигнула и затухла наполовину, будто кто-то отнял у неё часть тока.