Чтение онлайн

Лёха сполз с кровати на пол.

Не от удара — ударов не было. От того, что тело само поняло раньше разума: рядом сидит не первокурсник. Рядом сидит то, что давит на Ядро так, как давит глава большого рода. Так, как давит Столп. Лёха хватал ртом воздух, прижатый к полу собственным страхом, и смотрел на Кирилла снизу вверх, и в глазах у него был ужас — чистый, животный.

Кирилл смотрел на него сверху. Фиолетовое тлело по его скуле тонкой жилкой.

— Я не безродный, Лёх, — сказал он. Тихо. В густом, придавленном воздухе тихое слышалось как удар. — И не беспомощный. Я очень хорошо притворяюсь и тем, и другим. Три месяца. Ты жил со мной за стеной и не знал.

Он отпустил ещё на секунду — чтобы дошло до конца, — и убрал.

Давление схлынуло. Воздух вернулся. Лампа разгорелась. Чайник, опомнившись, искрил по новой. Фиолетовое на скуле потухло, и Кирилл снова стал тем, кого знала Академия, — худым первокурсником с сухими ладонями и скучным лицом.

Лёха сидел на полу и не вставал.

— Кто ты, — выдавил он.

— Тот, кого им нельзя трогать, — сказал Кирилл. — И кого они уже трогают. Поэтому слушай меня очень внимательно. Я не прошу тебя предать Черновых. Я знаю, что такое рычаг, я не дурак. Я прошу тебя выбрать, кому ты будешь врать. Им — или мне. Потому что врать придётся в любом случае, ты в этой игре уже три месяца. Вопрос только, кто будет писать тебе слова.

Лёха смотрел на него с пола. И в ужасе, который ещё не сошёл с его лица, проступило что-то ещё. Кирилл узнал это, потому что видел такое на дне собственных глаз, когда впервые проснулся в этом теле без огненного сна.

Надежда.

Страшная, неудобная, ни на чём не основанная надежда, что, может быть, не всё ещё кончено. Что, может быть, рычаг, на котором он висел три месяца, теперь держит не Чернов, а кто-то другой. Кто-то, кто сказал «твою семью я закрою» — и кому, после того что Лёха только что увидел на полу комнаты 410, почти можно поверить.

— Димка, — сказал Лёха. — Если они поймут — Димка первый.

— Они не поймут, — сказал Кирилл. — Я тебе обещаю не словами. Ты только что видел чем.

Лёха кивнул. Медленно. Поднялся с пола, держась за кровать, ноги не держали.

— Что мне им рассказать? — спросил он. И это «что мне рассказать» было уже другим человеком сказано — не кротом Черновых, а чьими-то ушами. Кирилловыми.

— Пока ничего, — сказал Кирилл. — Жди. Скоро придёт Рысин с приказом. И вот тогда у меня будет для тебя очень хорошая история, которую ты им расскажешь.

Он встал, подошёл к двери. Остановился. Посмотрел на хлеб на столе — на тот самый, в салфетке.

— Хлеб ты правда просто так таскал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Правда, — сказал Лёха за спиной. Сипло. — Это — правда. Богом клянусь, Кирилл. Хлеб — без всякого. Просто ты тощий.

Кирилл постоял ещё секунду.

— Ладно, — сказал он. И вышел в коридор, в холод, к себе, в комнату 412, где над кроватью шла по потолку трещина-молния, а за окном падал декабрьский снег, и где можно было наконец-то, впервые за три ночи, лечь и не считать, кто из своих — чужой.

Теперь он знал. И теперь чужой был — его.

Рысин пришёл в четверг.

Не один. За его спиной, в коридоре медблока, стояли двое в сером, и от них тянуло той же пустотой, что и от него самого, — теневые, выученные гасить чужие техники прежде, чем их успеют поднять. Сам Рысин был, как всегда, в гражданском: серое пальто, серые глаза, лицо без возраста. Полковник Канцелярии, ранг Буря, человек, который двадцать лет умел делать так, чтобы люди исчезали тихо.

Он положил на стол перед директором Северовым бумагу с печатью.

— Предписание, — сказал Рысин. — По линии Канцелярии. Принудительное диагностическое сканирование первокурсников с признаками нестабильного Ядра. Полный спектр. Всех каналов. — Пауза. — Начиная с курсанта Безродного.

Северов взял бумагу одной рукой — другой у него не было, правый рукав кителя был пуст и подколот, — прочёл, не торопясь. Шрам у левого виска не дрогнул.

— У меня в Академии, полковник, диагностику назначаю я, — сказал директор. Ранг Гром в его голосе слышался, даже когда он говорил тихо. — Или медицинская служба.

— У вас в Академии, генерал-лейтенант, — ответил Рысин ровно, — случай, который вышел за стены Академии. На банкете при двух сотнях свидетелей курсант выдал хроматический выброс, не соответствующий заявленной стихии. Это уже не ваша диагностика. Это интересы Канцелярии. — Он положил рядом вторую бумагу. — Согласовано. Печать выше вашей.

Северов посмотрел на вторую бумагу. И Кирилл, стоявший у стены под взглядом двух серых, увидел то, чего раньше не видел никогда: директор, ранг Гром, генерал, человек, перед которым тушевались мастера, — на секунду опустил глаза.

Печать была императорская.

Это случилось бы в субботу. Утром. Им оставалось чуть меньше двух суток.

Кирилл собрал своих в ту же ночь — но не в комнате 412, нет, он больше не повторял ошибок, — в подсобке у тренировочного зала, куда вёл только Корнеев и куда Корнеев замкнул на свой контур всё, что могло слышать. Их было шестеро теперь. Пятеро его — Данила, Лера, Марго, Лёха, — и сам Корнеев, мастер, ранг высший Гром на самом пороге Столпа, ветер и слоёное Ядро, человек, который двадцать лет назад вынес из огня младенца и до сих пор не знал, правильно ли сделал.

— Сканер, — сказал Корнеев, — это артефакт. Канцелярский, новой модели. Он не «видит» Ядро глазами оператора. Он снимает картину каналов и пишет её на кристалл. Картину потом читают там. — Он посмотрел на Кирилла. — Если прибор снимет твой седьмой канал — фиолетовое, Нулевую, — её увидят все, кому надо. И тогда уже не отчисление. Тогда машина, которая двадцать лет назад вырезала твой род, поедет снова.

— Значит, прибор не должен снять, — сказала Лера.

— Прибор снимет то, что есть, — сказал Корнеев. — Если в момент съёмки седьмой канал будет открыт — снимет седьмой. Если закрыт — снимет шесть. Но твой седьмой, Кирилл, не закрывается до конца. Ты не умеешь. Никто из вашего рода толком не умел — он живёт сам по себе, он голодный. Под сканером, под чужим давлением, он раскроется. Обязательно.

Кирилл это знал. Три месяца он держал уголёк прикрученным — и всё равно тот рвался наружу при каждом толчке.

— Тогда не один способ, — сказал Кирилл. — Слоями. Как вы меня учили драться, мастер. Не одна защита — пять. Чтобы, если пробьют одну, держала следующая.

Корнеев посмотрел на него. И впервые за всё время в сухом, как кора, лице мастера проступило что-то похожее на гордость.

— Говори, — сказал он.

И Кирилл разложил план. Слой за слоем.

Слой первый был — Корнеев.