Чтение онлайн

– Верно, это своеобразный скачок в прошлое, к предкам, потому что мозг пресмыкающихся, по-видимому, работает только в двоичном коде.

– А безнадежные шизофреники - это, стало быть, люди, мозг которых устойчиво перешел на двоичный режим работы?

– По крайней мере у кататоников. Так мы говорили, азартно перебивая друг друга, пока я не остановился и не сказал:

– Ты знаешь, Сергей, ведь это очень интересная мысль! Вы должны понять меня, я математик. Общие рассуждения, как бы они ни были интересны, так и остаются для меня общими рассуждениями. Другое дело - переход с двоичного кода на троичный. Это нечто конкретное, что можно подвергнуть строгому математическому анализу. Двоичному коду соответствует формальная логика, а теперь перёд моим внутренним взором смутно вставали контуры нового грандиозного научного здания - математизированной диалектической логики, которая будет соответствовать коду троичному. Логики, в которой наряду с утверждением и отрицанием есть еще и отрицание отрицания, похожее на утверждение, однако, в отличае от формальной логики, ему не эквивалентное.

– Меня смущает одно, - признался я, возобновляя движение, - ты не без оснований считаешь, что моделирование бесконечной вселенной всего из двух кирпичиков - занятие для безумцев, порочное в самой своей основе. А потом добавляешь третий кирпичик - и пожалуйста, вселенная на лопатках!

– Меня и самого смущало это, - признался Гранин, - пока я не сообразил, что просто-напросто не учитываю особенностей этого третьего кирпичика. Если "да" и "нет" - это самые настоящие, глупые кирпичи, то "отрицание отрицания", ни "да", ни "нет" - нечто гибкое, многоликое, могущее в итоге превратиться во все, что угодно. Мозг мне представляется теперь не просто устройством уникальной сложности, но и сложноиерархической суммой многих логических подсистем, в каждой из которых проблема рассматривается с разных точек зрения и на различных уровнях обобщенности. Если в одной подсистеме не получено радикальных "да" и "нет", проблема передается в следующую, и там это ни "да", ни "нет" рассматривается заново. Я думаю, что озарение, вдохновение - называй это, как хочешь, - состоит по существу в расширении сферы троичного кода в нашем мозгу, в создании новых, дотоле несуществовавших и, увы, неустойчивых логических подсистем.

Некоторое время мы шли молча.

– А ты представляешь, какая это возня - перевести все эти мысли на строгий язык математики?
– высказал я вслух вдруг пришедшую в голову мысль.

– Да, - без всякого энтузиазма согласился Гранин. И засмеялся, ободряюще тряхнув меня за плечо: - Ничего! Помощники найдутся!

9

На следующий день после того памятного вечера, когда мы с Сергеем ходили по гостям, а потом гуляли под дождем, я вернулся с работы усталый, с тяжелой головой. Гранин лежал на диване, закинув руки за голову и глядя в потолок. Скосив на меня глаза, он спросил:

– Жив?

– Жив, - не совсем уверенно ответил я.

Скинув верхнюю одежду, я прошел на кухню, выпил две большие чашки крепкого холодного чая, а потом присел рядом с Сергеем и рассеянно спросил:

– Как дела?

– Да вот, еду, - ответил он неопределенно, покосился на меня и сердито закончил, - в Новосибирск!

– В Новосибирск?
– удивился я.
– Это еще зачем?

– Какая-то конференция в Новосибирском филиале, вот и все.

Некоторое время я смотрел на него, с трудом переваривая смысл его слов.

– Но тебе же нельзя ехать!

Сергей молча передернул плечами.

– Тебе нельзя ехать!
– уже зло сказал я.
– Ты на пороге большого открытия, и надо ковать железо, пока оно горячо!

– Кого это интересует, - с досадой проговорил Сергей, глядя в стену.

– Как это кого?
– взбеленился я.
– Это должно всех интересовать. Всех, понимаешь?

– Ты думаешь, я не пробовал отказаться?
– покосился на меня Сергей. Некому больше ехать, вот и весь сказ. У одного болеет жена, другой загружен лекциями, третий готовится к защите, четвертого подпирают сроки с заданной работой. А у меня? Ведь наша работа над логосами - чистая самодеятельность.

Может быть, из-за того, что с утра у меня было отвратительное самочувствие, я не мог слушать Сергея равнодушно и буквально клокотал от ярости.

– Жены, диссертации, сроки! Ты весь свой запал растеряешь в Новосибирске! Неужели ты не понимаешь, что, соглашаясь на эту дурацкую командировку, ты предаешь и Шпагина, и науку?

Сергей смотрел на меня с любопытством.

– А что прикажешь делать? Козырять догадками, еще не зная, что из них получится?

– Что делать? Вот увидишь, что надо делать!

Эти слова я прокричал ему уже из прихожей, натягивая плащ.

По пути в институт я молил судьбу лишь об одном, чтобы институтское начальство оказалось на месте. Четкого плана действий у меня не было, но когда в коридоре мне попалась дверь с надписью "Партком", я без раздумий толкнул ее плечом и вошел. Судьба и впрямь оказалась ко мне благосклонной: шло заседание, и все, кто был мне нужен, оказались в сборе.

На заседание я ворвался, как бомба: громко хлопнул дверью, закрывая ее за собой, прошел к самому столу, бесцеремонно прервал очередного выступающего и произнес страстную речь, обвиняя присутствующих в бюрократизме, формализме, нежелании творчески решать научные проблемы и недвусмысленно грозя немедленно отправиться в редакцию газеты, в горком партии и даже в Центральный Комитет! Мне потом не раз и весьма красочно расписывали "явление Христа народу", как окрестил какой-то шутник мое внезапное и буйное появление среди членов парткома и приглашенных. Самое любопытное - говорил я так страстно и невнятно, что никто из присутствующих толком не понял, почему я так разволновался и чего, собственно, добиваюсь. Когда я набирал воздух для очередной гневной тирады, секретарь парткома, седенький, простоватый на вид, но лукавый Анатолий Александрович ласково спросил меня:

– Кто вас обидел, Николенька?

Пользуясь разницей в возрасте, он нередко называл меня именно так. Мне это вовсе не нравилось, но сказать ему об этом я стеснялся.

– Меня?
– я перевел дух и несколько растерянно ответил; - Меня лично никто!

– Тогда зачем же вам ехать в горком партии или даже в Центральный Комитет?
– все также ласково поинтересовался секретарь, глядя на меня ясными прищуренными глазами.

– Потому что посылать сейчас Гранина в командировку - преступление! Нельзя прерывать работу на такой стадии!
– со страстной убежденностью немедленно ответил я.

Пробежал гул, кто-то засмеялся, кто-то фыркнул в кулак. Анатолий Александрович, сохраняя полную невозмутимость, поговорил с соседями справа, слева, даже через стол и снова обернулся ко мне;

– Кого же вы предлагаете послать вместо Гранина? Вопрос застал меня врасплох.

– Кого?
– переспросил я.

– Если нельзя послать Гранина, то кого-то надо послать вместо него, приветливо пояснил милейший Анатолий Александрович.

– Да кого угодно!
– нашелся я.
– Понимаете? Только не Гранина!

Сбоку засмеялись, я сердито повернулся, собираясь что-то сказать, но меня остановил заместитель директора института.

– Ну, а если мы пошлем вас?

– Меня, так меня! Я же сказал - кого угодно!

– Отлично!
– улыбнулся заместитель директора.
– Идите оформляйтесь, я позвоню.

Все решилось так быстро и неожиданно, что я толком не осознав, в чем дело, продолжал стоять столбом. И тогда Анатолий Александрович, склонив голову набок, доброжелательно спросил:

– У вас что-нибудь еще, Николенька, или нам можно продолжать?

– Продолжайте, - пожал я плечами и, помедлив, покинул заседание.

Закрывая за собой дверь, я услышал не очень громкий, но этакий мощный шум - словно свалилась большая груда бумаг. Только пройдя шагов десять по коридору, я понял, что это был приглушенный взрыв хохота.

Много времени спустя, разговаривая как-то с Анатолием Александровичем, я поинтересовался, почему так легко, не вникая даже как следует в суть дела, начальство согласилось выполнить мою просьбу. Неужели испугалось моих довольно бестолковых угроз?