Чтение онлайн

Я забыл о своем недружелюбии к Гершину-Горину, захваченный его рассказом. А он, сделав эффектную паузу, уверенно продолжал:

– Вспомним, что таламус некоторым образом ответствен за эмоции человека. А эмоции бывают разными. Крайней степенью их выражения являются аффекты. С определенным основанием состояние аффекта можно назвать кратковременным безумием. С другой стороны, некоторые виды безумия можно определить как затянувшиеся аффекты. В состоянии аффекта разум человека словно выключается. Человек действует как машина, подчиняясь самым нелепым желаниям. Он не отдает себе отчета в своих действиях и не может потом вспомнить их.

– А силы его удесятеряются, - словно про себя заметил Гранин.

Удивительно, но Гершин-Горин говорил примерно то же самое, что и Михаил! Гершин-Горин на секунду задержал на Сергее свой цепкий взгляд и подтвердил:

– Да, буквально удесятеряются. Физически слабый человек в состоянии аффекта может шутя раскидать целую толпу людей. Складывается впечатление, что в этом состоянии мозг переходит на какой-то иной режим работы, в корне отличающийся от обычного.

– Чем же он характерен, этот иной режим работы?
– быстро спросил Сергей.

Гершин-Горин кивнул, подтверждая, что понял всю важность вопроса.

– Прежде всего резким угнетением всех сознательных корковых процессов, активизацией подкорки и предельной мобилизацией всех потенциальных возможностей организма, - психиатр говорил вдумчиво, четко выговаривая каждое слово.
– Я убежден, что переход на эффектный режим осуществляется через воздействие таламуса, однако для этого нужен сильный внешний раздражитель - ужас перед неотвратимой опасностью, ярость, потрясение и так далее. Я убежден, что аффекторный режим - это реликтовый режим работы мозга. Он сохранился с той далекой эпохи, когда гомо сапиенс только формировался, когда для человека были важны не только острота мышления, изобретательность и тормоза социального порядка, но и своеобразное самозабвение бешенства, право же, еще и сейчас незаменимое в схватке не на жизнь, а на смерть. Помните Д'Артаньяна?
– Гершин-Горин изящным движением обнажил воображаемую шпагу и продекламировал: "Кровь бросилась ему в голову! Сейчас он был готов драться со всеми мушкетерами королевства". Гершин-Горин секунду помолчал и со вздохом повторил:

– Кровь бросилась ему в голову!.. К сожалению, а может быть, и к счастью - этот реликтовый режим работы мозга находится теперь в стадии атрофии. Зато другой, творческий режим только-только завоевывает себе право на существование. Месяцы тяжелой черновой работы, изнурительное карабканье вверх по сантиметру, по миллиметру, жестокие срывы, бессонные ночи, полные тоски, разочарования и ненависти к своей бесталанности. И вдруг неожиданные и незабываемые звездные мгновения! Мы называем это озарением, вдохновением, бормочем нечто невнятное об интуиции, подобно тому, как толкуют о воле божьей, а я уверен, что это еще один режим работы мозга, самый высший, самый продуктивный, входить в который по собственному произволу мы, увы, пока еще не умеем, но научимся, обязательно научимся!

Подводя итог, могу сказать следующее; я убежден, что человеческий мозг имеет по меньшей мере три качественно различных режима работы: аффектоидный, нормальный и творческий, а таламус является его своеобразной коробкой скоростей. Кстати, все говорит за то, что единственным режимом работы логосов является как раз режим аффектоидный, так что в их сумасшествии нет ничего удивительного - оно неизбежно должно наступить после того, как будет накоплен некоторый пороговый минимум информации, - Гершин-Горин развел руками.
– Вот, пожалуй, и все, чем я могу быть полезен вам в настоящее время.

Глядя на психиатра, Сергей негромко и очень серьезно сказал:

– Браво, Гершин.
– Он помолчал и повторил:

– Браво!

– Есть еще порох в пороховницах, - не без самодовольства" проговорил психиатр, вскидывая свою крупную голову.

Ему были приятны и похвала Сергея и то, что он назвал его так чудно Гершин.

Получилось так, что я вышел из кабинета, а Гранин и Гершин-Горин задержались. Я было приостановился, поджидая их, но догадался, что им хочется поговорить о чем-то наедине, как из гостиной вышла хозяйка дома.

– А где же мужчины?
– спросила она. Мне хотелось спросить, к какой категории она относила меня лично, но сдержался и ответил коротко и неопределенно;

– Дела.

– Дела, - без улыбки повторила Лена, - мужские дела.

– Похоже, вы друзья с Сергеем?

– Да, - ответил я удивленно. Мне представлялось, что она более осведомлена о делах, касающихся Сергея.
– Мы вместе и живем, и работаем. Так сказать, два аргумента одной и той же функции.

Лена в молчаливом вопросе подняла свои соболиные брови.

– У Сергея умер отец, - пояснил я, - вот он и пригласил меня в компаньоны.

– Владимир Михайлович умер, - в спокойном раздумье проговорила молодая женщина, - а я и не знала. Как же выглядит теперь эта квартира?

Мне понравилось, что она не высказывает банальных сожалений, а поэтому предложил:

– А вы заходите и посмотрите. Она вскинула на меня глаза.

– Вы думаете, это удобно?

– А почему бы и нет?

Лена с улыбкой разглядывала меня.

– Сергей рассказывал вам обо мне?

– Нет.

– Нет, - повторила она, рассеянным жестом поправляя волосы, - жениться-то он по крайней мере думает?

– Жениться?
– удивился я.
– Полагаю, что нет.

– А почему вы так полагаете?

– Чтобы жениться, как минимум, нужна невеста. Лена рассмеялась.

– Как минимум! Вы чудак. А максимум? Я пожал плечами.

– II как максимум. Это условие и необходимое, и достаточное.

Тут на мое счастье дверь кабинета отворилась и показались "мужчины". Сергей сразу же стал прощаться и, как не удерживали его Гершины-Горины, стоял на своем, ссылаясь на дела и занятость.

– Заходи, Сережа, - сказала на прощанье Лена, - заходи не по делам, а просто так.

– А если по делам - так нельзя?
– прищурился в улыбке Сергей.

7

На улице шел дождь, мелкий и частый, словно просеянный сквозь тончайшее сито, спрятанное где-то в рыхлой толще хмурых облаков. Сергей покосился на сырое небо, поежился и вдруг предложил:

– Пойдем пешком?

– Пойдем, - согласился я.

Я люблю бродить по городским улицам дождливыми вечерами. Когда идет дождь, на улице меньше народа, больше простора и света. Горят фонари, светятся окна домов, мокрый асфальт и лужи отражают разноцветье реклам, блестят брызги, разлетающиеся из-под колес автомашин, которые мчатся в сверкающую темноту с каким-то особым влажным шорохом.

– О чем говорил с тобой этот леопард?
– спросил я.

– Кто - кто?

– Да Гершин-Горин!

Сергей захохотал.

– Верно, - подтвердил он с удовольствием, - настоящий леопард. Гибок, цепок и умен.

– Умен, - согласился я, - но самонадеян.

Некоторое время мы шли молча. Про себя я отметил, что Сергей так и не сказал мне, о чем они говорили с Гершиным-Гориным

– Гершин подойдет...
– сказал вдруг Сергей.
– Для формирования новой науки как раз и нужен такой хваткий и пробивной мужик.