Чтение онлайн

Мы захохотали, а когда немного успокоились, Гранин заметил;

– А это было ошибкой.

– Что?
– не понял Шпагин.

– То что вы обратились к старому специалисту.

– Какое это имеет значение? Бестужев - прекрасный психиатр, причем особенно он славится как диагностик, - буркнул Шпагин.

Гранин прищурил в улыбке глаза.

– Старики, даже талантливые, часто бывают непробиваемо консервативны. Впрочем, это не так важно. Продолжайте, пожалуйста.

– У стариков доброе сердце, и, выкричавшись, он согласился выслушать меня детальнее. Ну, и понемногу увлекся, дотошно выспросил меня обо всем, даже о никому не нужных пустяках, а потом опять насупился и объявил, что, если бы речь шла о человеке, он рискнул бы утверждать, что болезнь имеет немало общего с прогрессирующей шизофренией кататонической формы. В отношении же прибора, сконструированного в нашей лаборатории, он ничего определенного сказать не может, за исключением того, что обращаться по поводу его ремонта к психиатрам - совершенно бессмысленно.

– Что ж, - резюмировал Гранин, - и это неплохо. По крайней мере, известен диагноз - шизофрения.

– А толку? Шизофрения - самый загадочный психоз. Рылся я в литературе.

– Верно, - Сергей уперся руками в край стола и спрыгнул на пол.
– А если дело в ранней гениальности логосов? По-моему, чрезмерно одаренные, рано развивающиеся дети чертовски неустойчивы психически. А ведь логос по сравнению с обычным ребенком - трижды гений!

Шпагин выслушал Гранина без особого интереса.

– Хоть и не каждый рано развившийся ребенок сходит с ума, но мы учитываем и такую возможность. У серии логосов начальная жесткая программа была вообще ликвидирована. Их мозг представлял собой табула раса. Ни бита навязанных сведений! Все в ходе обучения! Но, черт подери, это привело лишь к тому, что логосы стали сходить с ума быстрее, чем прежде. Только и всего! Пришлось вернуться к варианту с развитой начальной программой.

– А ведь это любопытно!

Шпагин усмехнулся:

– Еще бы не любопытно! Прямо концерт, хоть билеты продавай. Было и еще одно предположение, Сергей Владимирович. Мол, слишком односторонне воспитание логосов - наука, техника, общие проблемы. От такой однообразной умственной пищи ведь и ребенок может сойти с ума. И вот последние модели мы программировали, добиваясь максимального сходства с детьми, а при воспитании старались копировать методы детских садов и начальной школы. Никакого толка! Достаточно логосу накопить критический запас информации, а какой - не так уж важно, как неумолимо, неотвратимо приходит безумие.

– И никаких технических неисправностей?

– Ни малейших. За это я отвечаю головой!

– Да, - с уважением протянул Гранин, - это настоящая задача. Есть над чем поломать голову!

Он подошел ко мне и положил руку на плечо.

– Ну как, беремся? Я пожал плечами.

– А почему не попробовать?

Шпагин присматривался к нам напряженно, тревожно и

иронически.

– Вы всерьез собираетесь заняться этой головоломкой?
– наконец спросил он совсем тихо.

– Собираемся!
– весело ответил Сергей.

– Естественно, - подтвердил я.

Напряженно тревожное лицо Шпагина стало еще напряженнее. Я думал, он закричит или начнет колотить руками в стену. Но ничего такого не произошло. Лицо Шпагина вдруг обмякло и постарело.

– Хоть бы вам повезло, ребята. Хоть бы повезло!
– сказал он и провел рукой по лицу.
– А я устал... Если бы вы знали, как я устал!

Когда Шпагин распрощался с нами и ушел, оставив нам домашний и служебный номера телефонов, Гранин, глядя ему вслед, сказал задумчиво:

– А он, действительно, устал. Только на отдых ему нужно не в Антарктиду, а в деревню. В самую обычную русскую деревню, чтобы пели петухи, мычали коровы, а по берегу реки росли ивы да березы.

– Петухи и березы - ладно, а вот почему коровы?
– не.

без интереса спросил я.

– А потому, мой математический друг, что коровы дают вкусное молоко. И вообще в корове есть что-то патриархальное, доброе и сонное. Все те качества, которых сейчас так не хватает Шпагину, - рассеянно ответил Гранин, улыбнулся своим мыслям и с восхищением сказал: - А прелесть задачка! Устройство, построенное в строгом соответствии с законами формальной логики, вместо разума генерирует безумие! За что бы тут зацепиться?

– Может быть, дело в том, что логосы слишком логичны? Ведь человеку свойственна известная алогичность поступков.
– Эта мысль уже давно вертелась у меня в голове, и я ожидал одобрения, но Гранин осуждающе покачал головой.

– И ты, Брут! И ты погряз в этой трясине мещанских суждений о человеческой алогичности!

– Мещанских? Да такими суждениями полны все современные науки, начиная от психологии и кончая кибернетикой!

– Не все верно, что часто повторяется. Вдумайся, это же чистокровный научный оппортунизм! Если действовать по твоему рецепту, то логосов надо делать с расчетом на безумие. Тогда они станут мудрецами.

– Ох, и любишь ты утрировать!

– Наоборот! Я стараюсь всячески смягчать резкость своих суждений, Сергей потер лоб.
– Хм, алогичность человеческих поступков - чушь, выдуманная человеконенавистниками. Просто у человека не одна, а несколько логик действия. Одна логика диктуется социальным самосознанием, другую определяют законы продолжения рода, третья опирается на инстинкт самосохранения. При известных обстоятельствах эти разные логики начинают противоречить друг другу, и тогда при желании действия человека можно истолковать как алогические. Только и всего. Нет, дело не в логичности. Собака зарыта в другом месте.

– В каком!

– А черт его знает!

Мне почудилось легкомыслие в его словах. Я осуждающе покачал головой.

– А мне жаль Шпагина.

Сергей плюхнулся рядом со мной на диван и заговорщически понизил голос:

– Пути назад отрезаны, мосты сожжены, и Рубикон перейден, Николенька. Отныне мы с тобой не сотрудники института, не какие-то несчастные кандидаты наук, а, - Сергей торжественно поднял палец, - де-тек-тивы! Да-да, мы находимся сейчас в положении Шерлока Холмса, который, обнаружив совершенно свежий труп респектабельного джентльмена, не может отыскать ни единого следа преступника. Как поступает Холмс в подобных ситуациях.

– Думает. И курит трубку, расходуя за вечер не меньше полфунта крепчайшего табаку.

– Верно, курит и думает. Но ты все-таки немного вынес из жизнеописания великого сыщика. Прежде чем курить и думать, он дотошно расспрашивает прямых и косвенных свидетелей преступления. Всех, кто может оказаться к нему причастным!

Я усмехнулся.

– Кого же нам вызвать на допрос? Подстанцию, которая питает ВИВК электроэнергией?

– Ну! Как ты можешь опускаться до такого вульгарного материализма? Мы должны работать гораздо тоньше и деликатнее. Надо с пристрастием допросить все науки, которые так или иначе причастны к проблеме логосов. Кстати, у тебя нет знакомых биоников!

– Кого?
– удивился я.

– Биоников, этих мутантов второй половины двадцатого века - устойчивых гибридов биологии и техники.

Подумав, я ответил:

– Представь себе, есть!

– Шутишь.

– Да нет, серьезно.

У меня в самом деле был знакомый бионик, совсем зеленый парень, новичок в науке. Это был Михаил Синенко, мой земляк и сосед по улице, который в прошлом году закончил институт и остался в аспирантуре. В свое время он звал меня дядей Колей, хотя дяде тогда было едва ли двадцать лет. Когда, закончив школу, Михаил поехал учиться, его родители в слезном письме просили меня позаботиться об их ненаглядном чаде и не дать ему свихнуться. Скоро чадо явилось ко мне, и я только ахнул - Михаил перерос меня головы на полторы и обрел такой бас, что оконные стекла жалобно дребезжали, когда он слегка форсировал голос.