Чтение онлайн

любое сердце, близкое к нему.

Я был в хвосте и видел дым и ветер,

пошёл вперёд – наткнулся на замок;

мой громкий стук остался безответен,

а мер других придумать я не мог –

и потому опять следил за вьюгой,

скрывающей пространство, как секрет,

ища который, хоть сто лет аукай –

едва ли будешь встречен и согрет.

Но разгадай его, другим на зависть, –

увидишь путь и в серой пелене…

Всё глубже и сложнее, чем казалось,

что очевидно здесь не только мне.

Я сплю, когда мой поезд неподвижен,

а просыпаясь, вижу: мы пока

в пути. О том, что кто-то где-то вышел,

известно лишь со слов проводника.

От станции Не Помню и, должно быть,

до станции Не Знаю – всё бело.

Лишь паровоз набрасывает копоть

на снег, на мир, на зябкое стекло.

***

Мир качнётся, заспанно говоря

о пути, дарующем новый опыт –

так начнётся первое января.

Не скажу, что это меня коробит.

Я и сам начнусь, полагаю, так:

с ничего, с раскачки, с кофейных пятен

на плите, с пернатых дневных ватаг,

чей звенящий гомон излишне внятен.

К мизансцене этой я так привык –

проживу её, не взглянув и мельком

на сценарий (рыхлый, как черновик,

но вполне готовый по здешним меркам).

Канет год, и крон его нагота

перейдёт, чернея, рубеж – и, может,

так начнётся новое навсегда.

Не скажу, что это меня тревожит.

Я и сам миную рубеж, а он

только был, и вот уж его не стало –

так на миг является махаон

за окном летящего вдаль состава, –

а окно искрится, как слабый наст,

а вагон то весел, то беспробуден…

Этот краткий миг да пребудет в нас,

как и мы в мгновении сем пребудем –

даже много после, когда, прошед

расстоянье дня, поползём по норам.

Так начнётся старый, как мир, сюжет.

Но для нас, живущих, он будет новым.

***

Пока и год не год, и не вполне

пригодно всё, что раньше означало

хоть что-то, ибо мир не на волне:

всё обнулилось, всё опять с начала.

И свет не свет, и утром за окном,

плевать на календарь, мороз не крепок,

и мир, как в измерении ином,

один сплошной набросок или слепок.

Но низкий старт на то и низкий старт,

чтоб мчаться, прибавляя по неделе,

куда-то добежать и кем-то стать,

и потому-то все вокруг при деле.

При деле сын, и кошка у окна,

и за окном любой весёлый ландух,

ликующий от грома и огня,

и ночи в распустившихся гирляндах.

Но свет ещё не свет, и год не год,

и мы условны, хоть не безымянны,

в краю, где постоянно каплет (от

того здесь снег имеет статус манны).

На всём лежит печать черновика,

и я серьёзен более для виду,

ведь не могу сказать наверняка,

куда в итоге выйду иль не выйду.

Не скажет сын, и кошка, и за ней

в окне смолчат прохожие и тени.

А если кто и скажет, то верней

всего не то, не так и не по теме.

И здесь, уже найдя в себе ответ,

я нахожу резонным бросить вожжи,

пока и год не год, и свет не свет,

и мы ещё не те, кем станем позже.

4 января 2015 года

***

Погоды не было негоднее,

в ней жизнь, как мякиш, размокала,

но всё же что-то новогоднее

сквозило, хоть и без накала

в неодолимой этой сырости,

которой делались сугробы,

что успевали за ночь вырасти,

к семи утра раскиснуть чтобы.

Я сам себя из дома выдавил,

привыкнув к бегу и погоне,

и город заново испытывал

мою устойчивость к погоде –

мою и прочих, что, не менее

меня ругая влажный воздух,

обдумывали сновидения,

ведя гулять собак бесхвостых.

И в темноте, где не был Гелиос

давно, быть может, вечность даже,

я шёл и чувствовал, что делаюсь

частицей этой стылой каши.

Озноб стремился под исподнее.

Зима, похожая на призрак,

шептала что-то новогоднее –

и это был первейший признак

того, что время снова замерло –

вполне возможно, что до марта,

и к тучам городское зарево

прилипло намертво, как марка,

и ветер свищет опечаленно

не из желанья состояться,

а для того, чтоб окончательно

не чокнуться от постоянства.

***

В оконной раме, влипнув в переплёт

ветвей, соединяющихся в лица,

по серой тропке женщина идёт,

и этот миг непостижимо длится.

По анфиладе сумрачных стволов:

берёза, липа, ель, опять берёза…

И новый год, исполнен новых слов,

за ней стремится – но не доберётся.

Повсюду снег, он тёмен, как весной.

В его нагромождениях набухших

так странен этот пёстрый наносной

осадок серпантина и хлопушек.

И дворик, что в окне моём, и тот,

что за углом, сомкнули веки шторок –

и слушают, как женщина идёт…

И этот миг непостижимо долог.

Впечатанный в тропинку серпантин,

как след свечи, витиевато-восков,

и он, и двор, и вечер – лишь один

из бесконечной череды набросков.