Чтение онлайн

В обществе именно таких людей и появился Давид, несомненно привлекательный внешне и притом показавший себя героем на войне, но гораздо более простой, более земной. Вполне понятно, что в сердце девушки из аристократической семьи вспыхнула первая любовь. Михаль влюбилась в деревенского парня, и простота или даже неотесанность его поведения не беспокоили ее, даже, наверное, имели для нее некоторое очарование. Из увлечения родилась большая любовь. Между дочерью царя и Давидом возкникли особые отношения, и Михаль не могла скрыть их, так что Шаулю, хотя и поглощенному собой, стало известно, что происходит. Любовь Михали и Давида выстояла в трудных обстоятельствах, созданных Шаулем, и в сложных отношениях между Шаулем, Давидом и Йонатаном.

Михаль не часто действовала по своей инициативе, однако ради Давида она даже готова была пойти против отца и действительно сделала это, когда, обманув Шауля, помогла Давиду бежать. Ситуация напоминает — и не только с точки зрения «заговора» — отношения между Рахелью и ее отцом Лаваном, что, наверное, неудивительно, поскольку Михаль, принадлежа к колену Биньямина, была прямым потомком Рахели. В рассказе о бегстве Давида (Шмуэль I, 19:13) содержится та же деталь, что и в повествовании о том, как Лаван погнался за Яаковом, считая, что он украл домашних идолов (Брейшит 31:34). В обоих случаях идол используется как средство обмануть отца. В обоих случаях внутренний мотив обмана один и тот же: чувства женщины к мужчине, перечеркивающие все родственные связи. Таким образом, в этом эпизоде, когда мы впервые знакомимся с Михалью, она проявляет решительность, столь не свойственную ее пассивной натуре. Зато эта пассивность полностью характеризует второй эпизод, рассказывающий о том, как Михаль, не протестуя, становится женой Палтиэля, за которого ее выдает отец. С Палтиэлем, который, наверное, был другом семьи Шауля, Михаль перебирается за Иордан и остается там в течение нескольких лет. Не реагирует Михаль и на то, что ее забрали у Палтиэля и вернули прежнему мужу — Давиду. Палтиэль «пошел за нею, следуя за нею с плачем» (Шмуэль II, 3:16), но Михаль не плакала. Кажется, она утратила всякую личную активность, оставаясь безучастной в этой тяжелой ситуации, словно была имуществом, а не человеком, переживающим глубокий кризис. А кризис, конечно, был. Когда ее отдали Палтиэлю, сердце ее было разбито. Разлука с Давидом и жизнь с нелюбимым мужем сломили ее душевные силы настолько, что она дошла до состояния полной отрешенности. Эта эмоциональная отчужденность частично была выражением ее аристократической натуры: знать не устраивает сцен, не учиняет драк, не нарушает общественных установлений. Михаль не бунтовала и не пыталась выйти из тяжелого положения каким-либо крайним способом, таким, например, как самоубийство, как это сделал ее отец, Шауль. Она просто сломалась и поэтому реагировала на происходящее, как человек, которому все безразлично. Она продолжала выполнять роль, соответствующую ее статусу, и делала это до конца своих дней, но внутри у нее что-то оборвалось; теперь она заботилась лишь о соблюдении благопристойности.

Михаль, вернувшаяся к Давиду спустя несколько лет, уже не была той женщиной, которая встретилась с ним впервые. Изменения, которые в ней произошли, были подобны смерти. Чувствительность, способность принимать все близко к сердцу — все это ушло, а то, что осталось, было лишь внешней оболочкой, — аристократка, озабоченная соображениями приличий, и… ничего больше.

Все это выражено в последнем эпизоде, характеризующем отношения между Михалью и Давидом как конфликт не только двух разных людей, но и двух различных культур. Это было столкновение между страстным, деятельным мужчиной и сдержанной, погруженной в себя женщиной, которую волновали теперь только внешние формы поведения. Упрек, высказанный ею Давиду, дает ключ к пониманию той Михали, какой она стала, пройдя нелегкий жизненный путь. Она не осознавала огромного духовного значения перенесения Ковчега Завета в Иерусалим, ее это не касалось. Она знала, что это — важное событие для Давида, но то, что царь не постеснялся выразить свою бурную радость по этому поводу, танцуя перед ковчегом на виду у простонародья — для нее это было уже слишком!

Мудрецы отмечали чрезвычайное чувство стыдливости, присущее семье Шауля. Боязнь обнажить тело, типичная для всех семитских народов, особенно характерна для Шауля. Давиду не была присуща стыдливость и щепетильность такого рода. Он не придавал большого значения тому, в каком виде и перед кем он пляшет. Его не волновало, как на него посмотрят люди: ведь он выражал свою радость перед Б-гом! Но для Михали это было чрезвычайно важно. Она считала подобное поведение мужа унизительным, не соответствующим величию и достоинству царя. Она считала, что, снизойдя до толпы, Давид проявил неуважение к престолу, отсутствие достоинства, непонимание своей роли Б-жественного избранника. Давид, со своей стороны, весьма резко ответил на упрек Михали, противопоставив свое избрание царем тому, что представляла Михаль — дому ее отца Шауля. Давид заявил, что выбор Всевышнего пал именно на него, потому что истинный вождь народа должен уметь не только противостоять трудностям и побеждать, — он должен быть достаточно земным человеком, чтобы радоваться или огорчаться вместе с народом; проявляя политическую гибкость и прозорливость, он может волноваться или восторгаться, а кроме того, он должен уметь открыто выражать свою радость.

Слова наших мудрецов о том, что царствование дома Шауля не имело продолжения потому, что у Шауля не было пороков, можно отнести и к характеру отношений между Давидом и Михалью. Михаль была безупречна, холодна и благородна — идеальная женщина, если смотреть на нее издали. Давид, в противоположность ей, был страстным и пылким во всем, что делал: и в доблестях своих, и в грехах; у него были недостатки, но у него была и сила возвыситься над ними.

В контексте этого конфликта и раскрываются личности Михали и Давида; расхождения во взглядах между ними привели к жизненной трагедии: сердце Михали было разбито. Давид не мог всецело принадлежать ей: он не соответствовал ее понятиям о совершенстве, а принять его таким, каким он был, она не сумела. Михаль не могла быть счастлива — ни с Давидом, ни без него.

Царь Шломо может служить примером человека, следовавшего по стопам своего замечательного отца и преуспевшего на этом пути. Правда, несмотря на мудрость и успехи, именно Шломо создал предпосылки, приведшие к разделу царства Давида и утрате им былого величия. Тем не менее, период правления Давида и Шломо часто рассматривается как одно целое, как определенная историческая эпоха. И хотя эти цари очень отличались друг от друга, оба они предстают в ореоле величия и великолепия.

По темпераментам Давид и Шломо представляются почти полными противоположностями. Давид отличался предприимчивостью, значительную часть своей жизни он провел в походах и битвах; он всегда был готов сражаться, знал, как противостоять трудностям и преодолевать их. Для нас, как и для наших предшественников, образ царя Давида обладает неотразимой привлекательностью. Шломо — тоже яркая выдающаяся личность, хотя и совершенно в другом роде. Это был человек, который избегал сражений, предпочитая мир, и старался упрочить свою власть, чтобы созидать и строить.

Шломо придавал большое значение реализации идей и устремлений своего отца, которые в значительной степени совпадали с его собственными идеями и целями. Поэтому можно сказать, что Шломо осуществил самые глубокие чаяния Давида, несмотря на то, что Давид, наверное, предпочел бы, чтобы царем стал кто-нибудь другой из его сыновей, — тот, кто был бы больше похож на него самого. Амнон или Авшалом, более динамичные, чем Шломо, были, вероятно, ближе сердцу Давида, но они унаследовали лишь внешние черты облика Давида, сделавшие его самым любимым из еврейских царей. Шломо же унаследовал внутреннюю сущность качеств отца.

Для Давида характерно сочетание высокой духовности с практичностью. Он добивался задуманного с необычайной целеустремленностью, проявляя при этом способность к самоограничению. Давид твердо придерживался принципов, которые он считал основными: искреннее почитание Всевышнего и создание сильного государства, объединившего весь еврейский народ. Эти принципы разделял и Шломо, что по праву делает его достойным преемником Давида.

Общеизвестно, что Шломо был знаменит своей мудростью. Об этом неоднократно упоминается Танахе. В первый раз сам Давид отмечает это, сказав сыну, которому было тогда не более шестнадцати лет, что назначает его своим преемником. Все деяния Шломо отражают глубокую мудрость, выходящую за пределы практичности и утилитаризма, хотя он был и житейски умен, и проницателен.

Читая между строк Священного Писания, мы понимаем, что Шломо обладал и мудростью провидца. Например, он стремился разрушить племенную структуру израильского народа тех времен, установив с этой целью новое административное деление государства на двенадцать географических провинций, границы которых совпадали с традиционными границами племенных уделов. Правители этих провинций подчинялись непосредственно царю и отчитывались перед ним. Таким образом Шломо пытался постепенно осуществить административную реформу, не заявляя открыто о своем намерении упразднить давно сложившуюся традицию племенной автономии. Его тактика была настолько успешной, что после Шломо уже нельзя было говорить о коленах как о самостоятельных общностях, имеющих своих предводителей и занимающих четко определенные территории. «Тихая дипломатия» Шломо приводила к стиранию различий между коленами и лишала их многих форм военной, общественной и политической независимости, которую они сохраняли вплоть до эпохи Давида. Политическая дальновидность Шломо проявлялась и в том, как он выбирал должностных лиц и определял их статус. Шломо пришел к власти благодаря поддержке некоторых подразделений войска Давида, главным образом наемных. Сильнейшим из его политических сторонников, главной его опорой был Бная, сын Йеояда, командир гвардии чужеземцев. Это был своего рода «иностранный легион», не связанный с каким-либо из колен. И Бная был вознагражден за свою верность — он был поставлен во главе царской армии. Однако внимательное рассмотрение последующих назначений, сделанных царем, показывает, что при Шломо роль главнокомандующего постепенно теряла свое значение. Наряду с главнокомандующим, который до этого был вторым лицом в государстве после царя, появились новые должностные лица: писцы, ведавшие внешними связями, сборщики налогов, которые стали ответственными за государственную казну, личные секретари царя — советники, которые играли существенную роль в создании новой структуры власти. Все функционеры, включая «ведающего дворцом», стали центральными фигурами в администрации царства. Главнокомандующий же остался не более чем просто военным специалистом, ведающим войсками. Это еще один пример присущей Шломо «тихой дипломатии» — не резких, но эффективных методов достижения политических целей посредством административных мер.

В сфере внешней политики Шломо также ввел примечательные изменения. Он был первым правителем Израиля, который сделал серьезную попытку — и до некоторой степени успешную — создать сеть внешнеторговых и дипломатических связей. Если внешнеполитические отношения Давида с другими странами основывались на военных союзах большей или меньшей длительности, то Шломо последовательно стремился налаживать постоянные дипломатические отношения не только с крупными государствами тех времен, но и с менее сильными странами и даже с общинами. Он создал систему политических отношений, которой затем придерживались все цари Иудейского и Израильского царств.