Чтение онлайн

Деятельность «пророков-писателей» длилась ряд веков, и мы знаем, какие существенные перемены произошли за это время в общественном бытии Древнего Израиля. Эти перемены неизбежно должны были отразиться как в массовом религиозном сознании, так и в сознании самих пророков, отразиться и привести к переменам в их понятиях о богах вообще и о боге Яхве в частности, об отношении бога к народу Израиля в целом, а также об отношениях между богом и отдельной человеческой личностью.

Анализ пророческих книг подтвердил, что эти изменения в религии древних евреев действительно происходили, но вместе с тем обнаружилось, какую огромную роль при этом сыграли указанные особенности религиозной формы общественного сознания — традиционализм и консерватизм. Религия Яхве прошла ряд ступеней от примитивных форм к более утонченным, от политеизма через монолатрию к более абстрактному универсальному монотеизму. Уже в VIII в. пророк Амос увидел в Яхве бога, определяющего судьбы не только Израиля, но и других народов. У Второисаии сам Яхве декларирует свою единственность как догму: «Я первый и я последний, и кроме меня нет бога» (Ис. 44:6). Но хотя во всякой религии теология вырастает на почве массового религиозного сознания, никогда догмы теологии не бывают тождественны обыденным религиозным верованиям. Вспомним горькие жалобы ранних пророков, что народ их не понимает, приносит жертвы перед идолами ваалов и ашер, и если поклоняется Яхве, то также делает это и перед статуей «тельца». А поскольку и сами пророки были представителями своего народа и людьми своего времени, то уровень и их религиозного сознания в общем вряд ли мог намного превышать общий уровень. Поэтому если язык пророков изобилует антропоморфизмами применительно к облику и поведению Яхве и в речи пророка постоянно встречаются выражения вроде «обращу на тебя руку мою» (Ис. 1:25), или «и станут ноги его в тот день на горе Елеонской…» (Зах. 14:4), то в этом следует видеть не только образные выражения и метафоры. Можно не сомневаться, что и в воображении пророка бог был отнюдь не безобразной абстракцией, а неким фантастическим подобием человека. Современник Второисаии пророк эпохи плена Иезекииль именно таким узрел Яхве в своем «видении»: «над подобием престола было как бы подобие человека» (Иез. 1:26).

Конечно, в представлении поздних пророков к чертам старого бога Израиля Яхве Саваофа — «бога воинств» примешались новые черты — мирового бога, царя над всем миром, над всеми народами. Придворный порядок великих царей Вавилона и Персии дал образ небесного двора Яхве: самого бога, восседающего на царском престоле, окруженного «сонмами» придворных духов, славословящих своего владыку, из которых семь главные, а у одного «при поясе его прибор писца» (Иез. 9:2). Особые духи на конях четырех мастей объезжают всю вселенную, донося богу о всех непорядках в его царстве, в то время как один из духов выполняет особую роль наподобие тайного царского ревизора персидских царей — «ока царева», это сатана — «наветник» (Зах. гл. 3 и 6). Для передвижения по своему царству Яхве пользуется чудесной колесницей, которую несут на своих плечах крылатые херувимы. Вавилонское и персидское влияние чувствуется во всех деталях описания.

Яхве принял не только внешние черты восточного деспота, но и соответствующие черты характера, в котором милосердие сочеталось с жестокостью, гнев мог смениться жалостью и раскаянием, правосудие — произволом, а главной заботой бога стала забота о приумножении собственного величия и славы. Бог Второисаии гордо заявляет об этом сам: «Я Яхве, это— мое имя, и не дам славы моей никому!» (Ис. 42:9).

Как видим, не только в массовом религиозном сознании, но и в сознании пророков старое постоянно смешивалось с новым, грубые и приземленные представления о боге с более утонченными, спиритуализированными и этизированными. «…Религия, — писал Энгельс, — всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованных от прежних времен…» [86] . Кроме того, необходимо учитывать, что пророки Древнего Израиля, люди своего времени, обращались с проповедью к современникам и соотечественникам, а вовсе не к грядущим поколениям всех народов. Сознание и самих пророков и их слушателей и читателей было обусловлено и ограничено исторически сложившимися условиями их общественного бытия.

«Пророки-писатели» жили в века, когда в древнееврейских царствах происходило разложение патриархальных родовых отношений, крестьянство, «народ земли», страдало от гнета эксплуататорской богатой и знатной верхушки, теряло землю, впадало в нищету, а то и в кабальное рабство и не видело никакого выхода из своих бедствий. И пророки, отражая эти чувства беспомощности и безнадежности широких народных масс, их бессильной ненависти к своим угнетателям, рисовали перед своими слушателями грозный образ Яхве, бога справедливого и правосудного, который, обращаясь к знатным богачам, сурово предупреждает их: «Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле» (Ис. 5:8). Но ни в одном из пророческих выступлений бог, требовавший милосердия к бедняку, вдове и сироте, ни единым словом не осудил рабство как явление безнравственное, несовместимое с подлинным благочестием и праведностью. Не осудил именно потому, что в обществе того времени, когда пророки сочиняли и произносили свои проповеди, рабство уже стало утвердившимся и признанным социальным институтом, и религия морально санкционировала его. Не случайно народ Израиля в речах пророков стал называться «рабом Яхве».

Пророки выступали со своими проповедями перед народом, который жил в вечном страхе, в ожидании нашествий, грозивших ему разорением, гибелью или вечным рабством. И пророки опять-таки представляли своей аудитории бога Яхве таким, каким его хотели бы видеть и они сами и их слушатели: мировым богом, творцом всего сущего, могучим владыкой над всеми народами и их царями и вместе с тем преимущественно национальным богом одного Израиля, его защитником и спасителем. И древний израильтянин вовсе не видел противоречия в том, что Яхве, который, по словам пророков, призывает творить только добро и отвратиться от зла и который, как уверяли те же пророки, в скором времени установит на земле царство правды и вечного мира между людьми, в то же время намерен самым жестоким образом отомстить народам — врагам Израиля: «…Гнев Яхве на все народы и ярость его на все воинство их. Он предал их заклятию, отдал их на заклание… Меч Яхве наполнится кровью… Ибо день мщения у Яхве, год возмездия за Сион» (Ис. 34:2–8). И тогда уже Израиль сам захватит богатства других народов, которые ранее грабили его, и обратит в рабство тех, кто его порабощал (Ис. 11:14).

Важнейшим положением марксизма является положение о связи общественного бытия и общественного сознания.

При таком подходе к истории человечества становится понятным, почему и в Греции VIII–VII вв. до н. э., когда там, как и в древнееврейских царствах, происходило становление классового рабовладельческого общества, сопровождавшееся так же, как у евреев, массовым разорением и обезземеливанием крестьянства, ростом крупного землевладения, насилиями и беззакониями правящей верхушки, поэт Гесиод, сам выходец из крестьян, «из деревни безрадостной Аскры», как и его современник иудейский пророк Амос, увидел причину бедствий народных масс в неправде, чинимой правителями народа и вызывающей гнев бога на весь народ:

А тоску разоряемого беотийского крестьянства по своему идеализированному патриархальному прошлому Гесиод отразил в мифе о «золотом веке», когда в далеком прошлом все люди, не зная деления на богатых и бедных, вели блаженную жизнь в изобилии плодов «земли хлебодарной». Также и пророки древнего Израиля в утешение своим слушателям рисовали перед ними картины «золотого века», только в неопределенном будущем, в мессианистическом «царстве божием».

Другой грек, современник поздних пророков, знаменитый философ и ученый Аристотель (IV в. до н. э.) учил, что люди делятся на свободных и рабов «по природе». Греки «по природе» своей — свободные, а все «варвары», т. е. все негреки, — рабы, они низшей природы и поэтому предназначены для рабства. Для таких людей, учил Аристотель, лучшая доля — быть под властью. «Очевидно, — писал Аристотель, — что одни люди по природе своей свободные, другие рабы, и этим последним быть рабами полезно и справедливо» (Политика, 1,2,15). Поэтому и войны против варваров с целью захвата их в плен и обращения в рабов так же справедливы, как охота на диких животных. «Война, — учил Аристотель, — является в некотором отношении средством приобретения, так как она включает в себя понятие охоты; ее необходимо вести против диких зверей и людей, которые, будучи рождены для повиновения, отказываются повиноваться» (Политика, 1, 3, 8).

Еврейские пророки проповедовали исключительность Израиля и его право в «конце дней» ограбить другие народы и обратить их в рабов или подданных, ссылаясь на особое отношение к евреям Яхве, для которого Израиль — народ «избранный», единственный, с которым бог заключил «завет». Аристотель обосновывал исключительное право греков быть свободными, охотиться на варваров, как на диких животных, и «приобретать» таким образом рабов превосходством «природы» грека над «природой» «варвара». Ни поздние пророки, ни Аристотель и его последователи не считали, что их учения противоречат понятиям о праведности и справедливости, потому что сознание и тех и других было определено и ограничено условиями их общественного бытия.

Давая общую оценку пророческому движению, советский ученый, специалист по истории народов Древнего Востока И. М. Дьяконов писал: «Движение пророков было в высшей степени противоречивым. Выступая против главнейших социальных зол эпохи, разоблачая многие отталкивающие суеверия и впервые пытаясь внести этическую струю в примитивные магически-ритуалистические верования древности… они в то же время принимали как раз навсегда данное антагонизм рабовладельцев и рабов, поддерживали своим авторитетом монархию, все больше стремившуюся к деспотизму, фактически проповедовали изоляцию своего народа от окружающих культур и явились едва ли не первыми в древности поборниками нетерпимости» [87] .

От древнееврейской литературы сохранились только жалкие остатки, то, что входит в ветхозаветную часть Библии и что прошло суровую цензуру позднейших ортодоксов. Но и в дошедших до нас пророческих книгах можно обнаружить немало свидетельств того, что далеко не все современники пророков были согласны с их взглядами. Автор Книги Иова осмелился поставить под сомнение важнейшие атрибуты Яхве — справедливость и правосудие, а другой анонимный автор «пророческой» Книги Ионы приписал Яхве чувства жалости и милосердия даже к язычникам, населению ненавистной израильтянам Ниневии, главного города столь много бед причинившей Израилю Ассирии.