Чтение онлайн

На уста просится вопрос: если этика и религиозность вавилонян столь чиста и симпатична, как вообще следует понимать и объяснять их политеистическое мировоззрение?

Не совсем легко ясно представить себе вавилонское понятие о божестве на основании религиозных представлений сумерийцев, воспринятых переселившимися семитами в качестве одной из основ сумерийской культуры, и получивших дальнейшее распространение в более или менее чистом виде. Но при помощи памятников клинообразного письма можно составить себе следующую картину.

Внизу, в самой южной части вавилонской равнины, где обе реки через глухие леса высоких тростников стремятся к морю, в глубокой древности создал себе сумерийский народ в суровой смелой борьбе с наводнениями, палящими лучами солнца и многими другими препятствиями человеческие условия существования, занялся земледелием и скотоводством и, добиваясь благосостояния отдельных лиц при помощи планомерной совместной работы многих, сделался пионером человеческой культуры и цивилизации. Но как ни был мал мир, в котором человек в поте лица своего обрабатывал поля, разводил растения и пас скот, всё же, подчинённый видимому господству незримых, непостижимых сверчеловеческих, т. е. божественных сил, он был полон тайн и захватывающих впечатлений. Между необозримым, глубоким, никогда не знающим покоя морем и течением рек–близнецов, приносящих то благосостояние, то гибель, как остров, лежало пространство земли, насыщенной влагой и неистощимо плодордной, сторицей вознаграждавшей труды человека щедрыми дарами своими, — злаками, пальмами и всякими плодами. Над морем и сушей высился бесконечно–далёкий небесный свод с его бесчисленными чудесами. Каждое утро вавилоняне радостно встречали величественное появление огненного шара–солнца из небесных ворот, а вечером, когда таинственная ночь спускалась над людскими жилищами, на тёмном фоне неба пред их взорами сверкали бесчисленные сонмы золотых звёзд и ярких созвездий.

Их очарованные взоры приковывало к себе движение каждого дивно–блестящего светила, в особенности же той звезды с мягким светом, следующей, как верная неразлучная сестра за солнцем при его восходе и закате — богини Истар, вечером зовущей на покой в объятия любви, а утром пробуждающей людей на новую жизненную борьбу. С новой и новой благодарностью поклонялись они, как покровительнице, другу и советнице, луне, обращающейся к людям через точно определённое время то своим серпом, то круглой, сияющей диадемой, между тем как край её сотканной из света одежды трепетно касается лугов и вод. Все эти явления, а также всевозможные разрушительные силы, как, например, незаметно подкрадывающиеся и внезапно разражающиеся эпидемии и с страшной, беспощадной силой несущиеся из пустыни ураганы, застилающие мглой даже ясное небо, возбуждали в человеке трепет пред божеством. Всюду видел и чувствовал человек божественные силы, действия и откровения: — в выси небес, на земле и под землёй, в огне, в реках, в волнующейся ниве. В каждом человеке видели провление божественной силы и верили в присутствие в нём божества. Всё открыто посвящённым взорам и всюду они видят следы божества. Умение делать из глины кирпичи, строить из них дом, стены и башни, или искусство из червонного золота выделывать разные украшения вавилоняне считали как бы священными дарами богов. Точно таким же образом обоготворяли они понятия права и справедливости. Нельзя сказать, чтобы они чтили, как фетиш, самый кирпич, как они делали это по отношению к солнцу; скорее они видели во всём физическом и духовном мире проявление и действие неземного божества, царящего над Миром. Подобно всем древним народам (за исключением отчасти евреев) вавилоняне наивно олицетворяли отдельные проявления божества и, сообразно их могуществу и силе и по их взаимным отношениям, подразделяли их на разные ранги. Идею творчества и воспроизведения или подчинения одних явлений другим они представляли в образе мужчин и женщин или родителей и детей. Наконец, по их верованию, добрые, созидающие силы ведут борьбу с злыми, разрушительными и везде одерживают над ними победу. Таким образом они создали себе полный фантазии и поэзии пантеон богов, богинь и низших божеств (демонов и ангелов) и подготовили почву для мифологических картин и рассказов, аналогичных тем, которые мы знаем в Греции. Вавилоняне знают ежедневно запрягаемую сильными, неутомимыми мулами колесницу бога солнца; им известны божества, похожие на сатиров и фавнов. Действительно, если с первого взгляда эмблемы богов (рис. 40) или отдельные изображения бога Мардука (рис. 41) и богини Эи, символа надземных и подземных вод (рис. 42), могут показаться исчадиями ада, то, вникнув в них глубже, можно признать действительно поэтическим олицетворение весело скачущего и пенящегося источника в виде рыбы–козла (рыба — символ воды). Подобно тому как при помощи постоянных наблюдений над звёздным небом вавилоняне научились познавать божеские законы в движении и сочетании звёзд, так всё происходящее на земле, — как крупные, так и самые незначительные явления, вроде полёта птиц, — они считали знамением богов. Томимые жаждой познания божества, вавилоняне сосредоточили все свои умственные силы на этом вопросе.

Есть много указаний на то, что, подобно греческим и римским философам, великие мыслители Вавилона были близки к мысли за множеством отдельных богов видеть отвлечённое единое божество. Однако мы не могли бы привести ни одного свидетельства в подтверждение этого, свидетельства, могущего доказать это, а тем более сходство богопочитания вавилонян с монотеизмом семитов. В этом пункте Библия и религия Вавилона всегда будут различаться друг от друга, хотя и здесь допустима одна параллель — параллель человеческого несовершенства, от которого несвободна и религия семитов и израильтян.

Однообразно простирается, насколько видит взор, суровая, оцепенелая, мёртвая пустыня (рис. 43), и столь же однообразно проходит жизнь кочевника. Нет ни посева, ни жатвы, и потому кочевник не знает полной смысла радости, доставляемой драгоценными дарами земли, а превратности вечной кочевой жизни не позволяют ему пытливо вдумываться в чудеса звёздного неба. Вся жизнь проходит в борьбе за колодцы и пастбища; победителем из этой борьбы можно выйти только при тесном, полном единения племени и строгой военной организации членов его, с безпрекословным подчинением власти одного вождя. Семито–вавилонская пословица гласит: «мужчина — тень бога; раб — тень мужчины; а царь — подобие Бога». Неизвестно, насколько содействовала образованию религии семитов природа пустыни и жизнь в ней, а также объединение кочевых родов под властью одного вождя, но во всяком случае семиты–кочевники в Эль или Боге видели единого и единственного творца неба и земли; к Нему, как к «цели», обращали они свои взоры и сердца и простирали с мольбой руки, считая его владыкой вселенной, остающимся, в противоположность смертным, неизменным из рода в род. Это поистине возвышенное и строгое воззрение на бога человеческий ум скоро превратил в смутное и неясное. Как сумерийцы расчленили божество на отдельные проявления божественной силы и мудрости и забыли единый общий их первоисточник, так и семиты из единого Бога вселенной создали племенных и народных богов. Бога вселенной они низвели в тесные рамки своей бедной обособленной жизни, полной племенной розни и боевых утех, и, дав ему особое имя, взятое из своего языка, обратили в своего личного, специального бога, а себя — в народ и достояние его.

От такого партикуляристического воззрения на Бога не могли скоро и вполне освободиться даже великие пророки Израиля и Иудеи. Как араб не может понять, что его Аллах, — единый всемогущий творец вселенной, о котором проповедовал Магомет, есть тот же Иегова, единый всемогущий творец, поклонение которому сохранил в своём народе Моисей, так израильтяне со времени предков почитали единого Бога под именем Иеговы, моавитяне — под именем Хамоса, аммонитяне — под именем Молоха (Милькома), т. е. повелителя, но все они признавали существование отдельных племенных богов. Это подтверждает даже Ветхий Завет. Всем известно прекрасное место книги Руфь, где золовка Руфи Орфа, по желанию Ноемини, уходит обратно «к народу своему и к своим богам» (Руфь, I, 15), между тем как Руфь говорит своей свекрови «Народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом» (ст. 16). Так говорит простая народная вера, так же говорят историки и пророки, неоднократно называющие моавитян народом Хамоса (Числ XXI, 29; Иер. XLVIII, 46), как израиль — народом Иеговы. А так как мы не имеем никакого основания предполагать, что Хамос не почитался, как Иегова или всевышний Бог Мельхиседека (Бытие XIV, 18), единым творцом вселенной, или что нравственно–религиозная жизнь моавитян стояла на низшем уровне сравнительно с израильтянами, то название «мерзость» (3 Царств XI, 7), даваемое национальному Богу их и аммонитян, можно объяснить только проявлением политических страстей.

Насколько необходимым казался семитическим племенам свой особый Бог, как глава народа и представитель его единства, ясно видно у ассириян. Занявшие во второй половине 3–го тысячелетия до Р. Хр. будущую территорию царства Ассирийского, семиты–вавилоняне образовали самостоятельное государство. Они тотчас создали себе, без ущерба принесённому с собой вавилонскому пантеону, особого национального Бога Асура (Asir, Asur), первоначально не имевшего даже соответствующей богини, «посылающего спасение», «священного» Бога, «создавшего самого себя»; он не являлся олицетворением природы или какой–либо силы её, но почитался, как стоящий над всем миром отец, повелитель и царь всех Богов, начало вселенной. Иегова в 2 и 3 стихах CXXXV–го псалма назван «Богом Богов, Господом господствующих». Таким же считался и Асур, и горделивому возгласу израиля: «Кто из богов сравняется с Иеговой?» соответствовал такой же возглас на берегах Тигра: «Кто среди Богов равен Асуру?» Цари ассирийского народа были «жрецы Асура», избранные на эту должность самим Асуром с незапамятных времён.

Эгоистическое притязание отдельных семитических племён считать себя выше других народов с необходимостью вело к дальнейшему выводу, что каждый народ «избирается» соответствующим богом служить исключительно ему — предположение, вполне способное внушить отдельному народу особенную гордость. Известно, с каким пренебрежением смотрит мусульманин на все народы мира, которым Аллах не дал счастья познать истинного Бога и поклоняться Ему. Такое же понятие «избранности» мы встречаем и у ассириян, только без примеси презрения к другим народам и их богам. Ассур — город Асура, Ассирия — страна Асура, ассирияне — народ Асура. Ассирийские цари–жрецы в особенности считали себя призванными Асуром почитать его, а свой род призванным быть жрецами и служителями Асура. И как ассирияне заявляли притязание считать себя народом повелителя богов Асура, избранным народом «Бога», точно так же и израиль является избранным народом Иеговы, но не Бога в нашем всеобъемлющем смысле слова.

Национальный бог вступает со своим народом в союз, что у израильтян подтверждалось даже особым внешним знаком союза — обрезанием (Бытие, XVII, 10–14). Он ненавидит тех, кто ненавидит его народ, и благословляет друзей его. Поэтому враги израильтян eo ipso становятся врагами Иеговы (Пс. LXXXII). «Я (Иегова) врагом буду врагов твоих и противником противников твоих» (Исход XXIII, 22). И точно так же, как Иегова или Саваоф ведёт войска израильтян против их врагов, так и Асур ведёт в сражение и к победе войска своего народа. Поэтому мы часто видим на ассирийских барельефах изображение бога Асура перед или над изображением царя, предводительствующего в сражении (рис. 44) или победоносно возвращающегося с поля битвы (рис. 45). Символ бога Асура имеет вид поясной фигуры бородатаго мужчины, заключённой в круг — символ вечности, и летящей на широко распростёртых крыльях (рис. 46), подобно тому, как Иегова изображается летящим на крыльях ветра. И как Иегова в поэтических произведениях представляется вооружённым латами, щитом и мечом (Пс. XXXIV, 2–3) или по словам псалма VII–го (ст. 13, 14): «…Он изощряет Свой меч, напрягает лук Свой и направляет его; приготовляет для него сосуды смерти, стрелы Свои делает палящими», точно так же и Асур является вооружённым луком. Если он идёт в бой, он натягивает тетиву с смертоносной стрелой; если одержана победа, он держит лук опущенным (рис. 46). На ассирийских штандартах также видим изображение бога Асура, едущего на быке или летящего над быками и стреляющего из лука во врагов своего народа, и следовательно своих врагов (рис. 47).

Насколько глубоко вкоренилась у семитических народов вера, что каждый народ и каждая страна [должна] иметь своего бога, который хочет и может быть почитаем только по обычаям своей страны и только в её пределах, видно из двух замечательных рассказов из Ветхого Завета. В 4–й книге Царств (XVII, 26–28) мы читаем, что Иегова преследовал львами племена, переселившиеся в Самарию из Вавилона, Куты и Емафа и т. д., не почитавших сначала Иеговы и не знавших культа «бога страны», до тех пор, пока один из выселенных оттуда жрецов, по приказанию ассирийского царя, не вернулся в Вефиль и не научил эти племена поклонению Иегове.

В 5 главе 4–й книги Царств рассказывается, как сирийский полководец Нееман, исцелившись от проказы и уверовав, благодаря этому, в Иегову, взял с собой столько земли, сколько может увезти пара лошаков, чтобы молиться Иегове на его родной земле. В соответствии с таким верованием все семитические племена, переселяясь в Вавилонию, каждый раз сейчас же принимают местную религию, по происхождению сумерийскую; Терах делается в Вавилонии идолопоклонником; родители — последователи Иеговы, находясь в изгнании, называют даже своих детей по имени вавилонского божества, например Мардохай, приёмный отец Есфири, был назван так отцом в честь бога Мардука. Только этим и ничем иным можно объяснить непонятное до сих пор явление, что израильтяне, переселившись в Ханаан, можно сказать, с неизбежностью закона природы все восприняли культ их новой ханаанской родины — поклонение на священных высотах Ваалу и Астарте и что изгнанные пророки, несмотря на титаническую борьбу, которую они вели во имя Иеговы против ханаанского «безбожия» их соплеменников, не могли достигнуть прочного и продолжительного успеха. Поистине драматической была эта борьба, которую со всем пылом религиозного фанатизма, прибегая к увлекательному красноречию и всяким решительным мерам, то обещаниям, то угрозам, неутомимо вели против царей и народа бесстрашные высоконравственные люди, требовавшие нравственной чистоты и от своих соплеменников, чтобы в пределах завоёванных земель Ханаана сохранить израильтян верными богу отцов и предков, а израильский народ замкнутым политическим и религиозным целым, свободным от смешения с другими племенами.