Чтение онлайн

— Не обижайся, Анна, — проговорил медленно, — с огородом у тебя ничего не получится. Половину придется отдать школе. Такая воля председателя, а супротив него я не пойду. Оснований не имею. Сказал Соловаров: «Одна-то на полгектаре вольничает. Как ты, Байдин, это допустил? Немедленно прими меры!». Попользовалась ты огородиной предостаточно, годков двадцать, пожалуй. Надобно угомониться, а то и от людей нехорошо…

Анна Анисимовна, которая только что бегала и крутилась, не зная, как угодить бригадиру, услышав последние слова, глянула на развалившегося на двух стульях Федора Семеновича почти с ненавистью.

— Значится, жалко вам стало одинокой старушке земли? — затараторила на всю избу. — Али не отдала я всю жись колхозу? Рази забыл, как в войну и опосля ее сутками в поле робила, за конями ходила? Не за зарплату добрую, как нонче, а за пустые трудодни маялась. Теперича рази не роблю? На ферму зовешь — иду, на покос — иду, на ток — иду…

Федор Семенович зажал уши, поморщился от досады.

— Можешь потише? А то я оглохну сегодня от твоего крика. И послушай, напрямик тебе скажу. Военным временем ты не козыряй. Что было, то бурьяном поросло. Девки за это время ужо все замуж повыходили. А Степан твой каким молодцом стал! Когда ты была в нужде, ничего для тебя я не жалел. А при теперешней жизни и половина огорода тебе в лишку. Молочко на станцию носишь, да и в колхозе подрабатываешь. Между прочим, за то, что вчерась назем из коровника вывозила, два с полтиной тебе по расценкам полагается. Деньги это? Деньги!

— Обрадовал! На два-то с полтиной чё я куплю? Чай да сахар. А нужда у меня превеликая. Изба-то, раскрой гляделки, косая стала, скоро вовсе развалится. На новую не меньше тыщонки надобно, откудова я столько средств возьму, ежели огород отымете? Колхоз-то мне ссуды не дает, престарелая, бают, стала, рассчитаться не сможешь.

— Могла обойтись одна, сруб у тебя был. Зачем его Зыряновым отдала?

— Нужда заставила. Ты чё хотел, чтобы мой сын ученье забросил? На одну стипендию в городе небось не проживешь. Приходила я к тебе тогда, просила взаймы, пошто отказывал?

— Была на то причина…

Федор Семенович, не привыкший к длинным речам, шумно отдышался, расстегнул тугой воротник помятой коричневой рубашки и потянулся к граненому стакану с водкой. Но не успел донести его до рта, как Анна Анисимовна опять накинулась:

— Ты погоди! Ты вот чё мне растолкуй: по твоему наговору огород у меня отымают али учительша председателя подбила? Али вы оба вместе в колхозное правленье ходили? Ты мне ответь, выпить завсегда успеешь.

Байдин побагровел. Со стуком поставил стакан на стол, расплескивая так и нетронутую водку, решительно отмел от себя тарелки с закусками и поднялся грозно, заслонив широченной спиной все окно.

— Ты зачем меня сюда позвала? — спросил с придыханием. — Думала, я из-за бутылки водки, ради твоих прихотей поперек председателя и колхоза пойду, школу без участка оставлю? Скажи спасибо, еще всего огорода тебя не лишаем. В бригаду ходишь, когда вздумается, больше на станции торчишь с молочком, с картошкой да огурчиками. А земля — общественное добро, не для торговок она, понятно? И скотину твою можем убрать из стада, чтобы не топтала, не паскудила колхозный луг!

— Ты мне не угрожай и торговкой не обзывай! У меня трудовых книжек, грамот полный сундук, кому хошь повезу показать, ежели забижать станете. И не заставишь теперича кажный день выходить в бригаду, возраст у меня вышел.

— Потребуется — заставим!

Федор Семенович пыхтел, сопел, потрясал кулачищами в гневе оттого, что Герасимова затянула его в избу, а за столом изошлась попреками и криком.

И Анна Анисимовна вовсю закипела злостью. Забыла начисто, что к Байдину ей придется обращаться не однажды, просить покоса, лошадки… Встала посередь горницы, уперев кулаки в бока, и пронзительно, по-бабьи закричала:

— Попробуй только, появись ишо в моем огороде, пузо твое толстое вилами пропорю! Законы на моей стороне! До Москвы самой дойду, ежели не отступитесь. Тама покажут тебе и твоему председателю образованному, как старушек забижать.

— Будя, прикуси язык!

Федор Семенович, свирепея, грохнул кулаком по столу — аж тарелки подпрыгнули. Заматерился и, набычив шею, двинулся к выходу. У порога почти не задержался: сорвал с гвоздя брезентовку, схватил сапоги и с размаху яростно хлопнул дверью.

Анна Анисимовна притихла сразу, обессиленно опустилась на табуретку и прикрыла дрожащими ладонями лицо. Она не видела, как бригадир вывел Буяна за ворота, как сел в седло и в какую сторону рванул поводок. Смутно, будто сквозь заложенные уши, услышала только короткое ржание и удаляющийся топот копыт.

Поднялась с табуретки бледная, с покрасневшими веками. Долго собирала со стола, все не могла унять дрожь в руках. Пыталась пообедать. Села за чугунок, взяв ломоть ржаного хлеба и круглую деревянную ложку. Но спустя минуту унесла чугунок на кухню, затолкала его ухватом обратно в печь. Еда не лезла в горло.

Чем еще было ей утешиться? Сжав ладонями горячие, потные щеки, засмотрелась на портрет Степана, освещенный солнцем. Тоска, отчаяние, ожидание, надежда смешались сразу в этом пристальном взгляде. И молили глаза: приезжай, разберись, защити. И вопрошали: помнишь, как отец твой ворочал на этой горе плугом, спотыкаясь на проклятой деревяшке, и огород вызволил нас из нужды? Как ходили мы летними утрами, когда ты приезжал из Москвы на каникулы, между умытыми росой грядками? Неужто такое больше не повторится, лишат потом политой земли? И долго ли будут усмехаться, злорадничать Аристарх Зырянов и его сыновья, насильно отобравшие с такой маятой поставленный сруб?

Безмолвный разговор с сыном освежил Анну Анисимовну, будто родниковой водой лицо сполоснула. Она живо поднялась с табуретки, сунула ноги в кирзовые сапоги и заторопилась в огород. Он простирался перед ней, свой до боли, до ломоты в глазах, радующе-привольный, уходя дальним концом к березовому колку и лоснясь на солнце жирным, как сапожный крем, черноземом. Совсем вернулись силы к Анне Анисимовне. Она ступала по опоясанной плетнем шири твердо, независимо, хозяйкой.

Чем дольше ходила она по огороду, тем жестче и упрямей сжимались ее обдутые ветрами, потрескавшиеся губы. Анна Анисимовна глянула на бригадирский дом за Селиванкой — под свежей тесовой крышей, с дощатым шалашиком колодца у ворот — и усмехнулась победно. Она придумала, как обхитрить Федора Семеновича Байдина, отвадить его и других непрошеных землемеров от огорода.

Поздно вечером, близко к полуночи, когда голубой лунный свет залил влажнеющие от росы травы, а в окнах притихшей, уходящей в сон Марьяновки начали исчезать огни, на пригорок проворно взбежал трактор на резиновых колесах, со снятой кабиной, волоча за собой плуг с поднятыми лемехами, картофелесажалку и перевернутые вверх зубьями бороны.

Трактор нырнул в ворота ярко освещенного двора Герасимовой, разбудив рокотом корову и овец. Ворота быстро захлопнулись, стало тихо. Спустя некоторое время трактор заурчал в огороде, куда прошел через широкую калитку во дворе.

— Порядочек! — весело крикнул с кожаного сиденья Венька Ромашкин, известный в Марьяновке бойким разбитным характером парень с двумя коронками-нержавейками на верхних передних зубах, в рубашке навыпуск и тапочках на босу ногу. — До рассвета, тетя Аня, управимся. Ты только посадочным материалом обеспечь.

Венька спрыгнул с кожаной подушки на землю и начал отцеплять от трактора сажалку и бороны, говоря:

— Сперва вспашем, после уж станем картошку сажать. Так велит агротехника. А я, тетя Аня, к агротехнике с превеликим уважением отношусь.