Чтение онлайн

— Кого ишо там носит? — спросила Герасимова громко, не вставая.

— Это я, тетя Аня.

«Не могла попозже прийти», — неприязненно подумала Анна Анисимовна, узнав голос заведующей школой Анастасии Макаровой.

Настя появилась в полутемном хлеву в розовом шерстяном платье выше округлых колен и в белых туфлях-лодочках на высоком каблуке. Каштановые волосы на ее лбу лежали полукругом почти до самых бровей, а на макушке высились гнездышком. Большие серые глаза смотрели весело, даже с некоторым озорством. Осторожно, боясь запачкать туфли, она ступила на соломенную подстилку, протянула Анне Анисимовне литровую стеклянную банку:

— С Ниной только сейчас со станции пришли, по магазинам там ходили. Всю дорогу пешком тащились, ужас как проголодались.

Анна Анисимовна выслушала ее нехотя, сказала неласково, поправляя на голове застиранный зеленый платок:

— Погоди банку-то совать. Видишь сама — доить только села.

Пальцы ее проворно замелькали под тугим желтым выменем Милки, ударили по дну подойника упругие белые молнийки. Настя следила за дойкой завороженно, прижав стеклянную банку обеими руками к животу.

— Ребята учиться закончили? — справилась Анна Анисимовна, не отрывая пальцев от сосков коровы.

— Закончили. — На щеках у Насти появились ямочки. — Сегодня первый день каникул. Три месяца отдыхать.

— Поедете куда?

— Нина собирается к родителям, в Соликамск. Билет на поезд уже купила. А я еще не решила…

— Отдыхать вам можно. Хозяйства своего, хлопот по дому нет.

Анна Анисимовна замолчала, покосилась на голые Настины коленки. Она каждый раз косилась на эти коленки, когда Макарова прибегала за молоком. А Настя и учительница Нина — обе они жили в одной комнате в здании школы — покупали молоко у Герасимовой с прошлой осени. Соседские отношения дальше этого не шли. Анна Анисимовна учительниц к себе в избу не приглашала, и сама к ним в школу не заходила. Вечерами она неодобрительно наблюдала из своего окна за подругами, когда те, разнаряженные, спускались по тропинке в Марьяновку, в клуб. Короткие, выше колен, юбки и платья были в деревне не внове, носили их здесь с некоторых пор многие девчонки и даже молодые бабы. Но Анне Анисимовне казалось, что кому-кому, а учительницам не к лицу, нехорошо оголяться, бесстыдничать, ребятишек воспитывать им поручили. «Поди, ишо сигареты в сумочках таскают. Много их эдаких теперича развелось, — думала, вспоминая молоденьких курильщиц из кинофильма, который видела в Марьяновском клубе. — Дымят, поди, вовсю в своей комнатке али ночью после танцев по-за углами, когда школьники не видят».

Продолжая доить, Анна Анисимовна опять полюбопытствовала:

— Городская али из деревни?

Настя покраснела: уж очень пристально разглядывала ее хозяйка двора. Но сегодня Насте, видимо, и самой была охота поговорить.

— В райцентре жила, — сказала, держа стеклянную банку за спиной. — В Дуброво. Слышали о таком месте? Небольшой городок, населения тысяч десять. Там же я педучилище закончила. Послали работать в Марьяновку.

— А-а…

Анне Анисимовне захотелось рассказать о сыне, о том, что он закончил институт в Москве. Но промолчала, опять покосившись на Настины коленки.

Десятилитровое ведро быстро наполнялось теплым шуршащим молоком. Когда густая пена зашелестела у самой кромки, Анна Анисимовна убрала ведро из-под коровы и неторопливо поднялась со скамейки.

— За раз-то полное ведро! — воскликнула Настя, глядя с интересом на Милку. — Ой, какая она у вас славная, тетя Аня! И куда вы деваете столько молока?

Вопрос Анне Анисимовне явно не понравился. Посмотрела на Настю, сдвинув брови:

— Это уж не твоя забота, девка, куда молоко расходую. Я ить не допытываюсь, чё ты со своим жалованьем делаешь, сколь на наряды и на еду тратишь.

Вообще-то Анну Анисимовну рассердил не сам вопрос. В тоне Насти почудилось ей притворство. Давно должна бы догадаться, куда уходит Милкино молоко. Каждое утро шествует она мимо школы к станции с двумя большими бидонами, вынутыми из погреба. И учительницам отпускает молоко не за «спасибо», не за красивые глазки, а берет с них деньги за неделю вперед — по тридцать пять копеек за каждый литр. Настя снова покраснела, опустила глаза.

— Держи банку крепче, налью.

Анна Анисимовна набросила на банку марлю, наклонила с привычной осторожностью ведро, не пролив на землю ни единой капли.

— Спасибо, — торопливо поблагодарила Настя. — До свидания, тетя Аня.

— Будь здорова.

Прикрыв за учительницей ворота, Анна Анисимовна опустила ведро с молоком в погреб — в вырытую во дворе глубокую яму, обложенную плоскими кусками льда. Но и после этого еще не угомонилась, в избу не пошла. Задала корове на ночь сена, принесла на коромысле воду — на этот раз чайную, из колодца. А до колодца не близко — надо опуститься с пригорка, перейти по низкому дощатому мосту через Селиванку и дойти до первой улицы. Правда, туда она ходит не часто, только утром и вечером. На остальные надобности: для мытья пола, стирки, для коровы и овец, летом для поливки грядок в огороде — Анна Анисимовна черпает воду из Селиванки, отгоняя пустым ведром в сторону подгнившую коричневую траву и гусиный помет.

Управившись со всеми делами во дворе, Анна Анисимовна вышла через калитку в огород. Перед ней в отсвете заката далеко простиралась пашня — потускневшая за зиму, с налетом плесени и желтыми навозными копнами у плетня. Только ближе ко двору, по сторонам свежеутоптанной тропинки, пышно бугрились грядки. Хозяйка уже успела поработать здесь мотыжком и лопатой. А ниже грядок земля пока дремала в ожидании клубней. Их Анна Анисимовна еще несколько дней назад выгребла из-под пола и насыпала в мешки. Но сажать картошку не торопилась, ждала, когда прогреется почва.

Во дворе совсем уж стемнело, когда она вернулась с огорода. Нажала на выключатели, и двор залило электричество. Потом свет вспыхнул в сенях, в горнице, на кухне. Хотя Анна Анисимовна и осуждала марьяновцев за горящие днями казенные лампочки, но с наступлением темноты света в своей избе не жалела. Потому что в колхозе платили за него одинаковую сумму — два рубля в месяц, зимой это или летом, одна лампочка у хозяев или пять.

Занявшееся утро, казалось, сулило одни только радости. Солнце поднялось из-за дальних лесов, синей дымчатой лентой опоясавших горизонт, налитое, в ослепительных брызгах лучей, обещая на весь долгий день чистое, без облаков, небо, щедрый свет и живительное тепло. И воздух был легкий, вкусный, напоенный ароматом сирени и еще влажных от росы черемух, которые густо запенились в марьяновских палисадниках. Перестук колес по рельсам за дальней лесопосадкой и разбудивший поля тракторный гул торжественно звучали в прозрачной сквозной тишине.

Спозаранку, как только в Марьяновке пропели первые петухи, поднялась Анна Анисимовна с постели. К тому времени, когда на пригорок с перезвоном колокольчиков, сонным топотом и мычанием хлынуло стадо, она успела прибрать в избе, вскипятила самовар, подоила корову, проветрила хлев. Проводив Милку и овец к стаду, спустилась в погреб. Разлила в два пятилитровых алюминиевых бидона вчерашнее молоко, а в погреб поставила ведро с утрешним, парным.

Из ворот Анна Анисимовна вышла в сером с косыми карманами плаще поверх зеленого шерстяного платья и в нарядном капроновом платке с белыми горошинами по синему полю. Так одевалась она всегда, направляясь весной и летом на рынок. Закрыла ворота на замок, подхватила бидоны и по утоптанной тропке, мимо плетня, заспешила в сторону железнодорожной станции.