Чтение онлайн

– Ну-ну? – подбодрил Сорокин. – Какой из себя?

– Да обычный. Лет десяти-одиннадцати, худой, одет дурно. Темный, глазастый. Обычный, только и особенностей, что ходил добровольно, без взрослых, регулярно и именно к Лапицкому.

«Поп, получается, как бы в центре, – размышлял капитан, сопоставляя, сводя услышанное, – точнее, даже не поп, а кресты. На шее у Шерстобитова, Хмельникова… ну и Зойки, конечно, Брусникиной. Догадки, сплошные догадки…»

Попы эти. Доверия им нет. Смотрят овечками, а зазеваешься – они без оружия, без единого выстрела у тебя под боком такое замутят, что и тебе, и гипотетическим внукам не расхлебать. Пусть этот отдельно взятый Лапицкий ему по нутру, тем хуже. Значит, строит из себя своего, а тайно что-то замышляет.

Сколотил же он эту двадцатку, будь она неладна. Если бы не он, откуда она взялась бы? Кто все эти люди? Увидеть бы. В глаза глянуть – и, само собой, запомнить. От таких товарищей с двоящимися мыслями всего ожидать можно. «В воскресенье, часов около двенадцати, они должны со сходки своей явиться. Наверняка на плоту поплывут, вот и понаблюдаем», – решил капитан.

Сказано – сделано. К этому времени Сорокин явился на берег озера, уселся на бревнышко и принялся ожидать. На том берегу – было видно, развели костры, угощались, и явно слышались веселые голоса.

«Вот вам, пожалуйста, – горько думал Сорокин, – Гладкова одну-единственную дуру в пионерию завлечь не может, замполит в ремесленном никак не может принять Пожарского в комсомол, а этому и свистеть не надо – сами сползаются. Оно и понятно, каждую заразу изволь по шерстке гладить, слова изволь только добренькие и беззубенькие говорить и не смей что поперек».

Наконец стали закругляться, было видно, как грузится на плот первая партия людей. Сорокин, скрывшись в зарослях, ждал, когда причалит плот этой новой вольницы. Прибились к берегу, и посыпали на него такого рода личности, что у капитана рот наполнился слюной и желчью. Светка Приходько собственной персоной.

«Ты глянь, уклейка какая, не утомилась за учебную неделю! Вот я лично зайду к директору, спрошу: как это они так учатся, что в воскресенье силы есть шляться пес знает где! Она тут, а мать небось у меня под окнами прыгает, скандалит… ах ты ж, елки-палки».

С плота сгрузилась только поминаемая мамаша Приходько. Потом плавсредство – которым управляла не кто иная, как Зойка Брусникина, – отчалило и приволокло скоро еще одну партию змей подколодных.

«Вы посмотрите на этих сволочей, – капитан беспомощно переводил глаза с лица на лицо, – все ж знакомые. Приходьки, Настька Иванова, Сашка с Алешкой, мамаша их, Анастасия Лещева, самогонщица… что же это делается?»

Последним на плоту прибыл сам поп. Его Сорокин встречал, стоя на берегу. Он твердо решил прекратить это безобразие.

– Добрый день, – вежливо поздоровался Лапицкий.

Брусникина, у которой из сумки торчали какие-то тетрадки, ветхие, затертые книжки, глядела исподлобья. Поп, правильно истолковав молчание Сорокина, мягко велел:

– Зоя, отправляйся домой.

Та начала было:

– Домой? Да, так может… – но смолкла и послушно пошла прочь по тропинке.

Они остались одни.

– Присаживайтесь, – пригласил капитан, – я с вами поговорить хочу на такую тему. Вы в своих обрядах использовали воду.

– Все верно, – признался поп.

– А водоснабжения у вас в приходе нет. Так откуда водичка, гражданин Лапицкий?

Тот наивно признался:

– Из озера.

– То есть вы отдаете себе отчет, что сейчас напоили пожилых женщин и несовершеннолетних некипяченой водой? Иными словами, грубо нарушили санитарно-гигиенические правила? А ведь это основание опечатать ваше культовое сооружение.

– Простите, – от всего сердца покаялся Лапицкий, сжав на груди костлявые пальцы, – видите ли, я набрал с вечера воды, прокипятил и преступно забыл посуду дома. Больше такого не повторится.

– Вам, я смотрю, извиниться ничего не стоит. Набрали из озера, а там, извините, бес знает что плавало.

– Что же? – улыбнулся поп.

– А вот хотя бы утопленник, – улыбнулся в ответ милиционер.

Сияние на поповском лице померкло, кажется, что-то доходить стало до этой благостной физиономии.

– Да что ж вы, серьезно?

– И весьма, – заверил Сорокин, – и в этой связи вопрос: вчера вы были здесь, верно?

– Так точно. Преимущественно тут.

– С которого времени?

– С четырех до девяти.

– Чем занимались?

– Служил всенощную.

– Это вечерняя служба.

– Да.

– Кто может это подтвердить?

– Никто.

– Зачем так врать? Вы же тут были не один.

– Конечно, – кротко согласился Лапицкий, – но вы же спросили, кто может подтвердить. Трудно представить, что вы, товарищ капитан, не знаете, что ваш подчиненный был тут, а вторая личность – девочка, которой веры нет.

– Почему ж так?

Показалось или хрящеватые уши порозовели? «Смотри-ка, в самом деле, заалел, как барышня, смутился, глаза отводит».

– Она ко мне слишком по-доброму относится. Она же ребенок, не совсем здоровый, много переживший. Добра мало от кого видела и не всегда правильно воспринимает жизнь…

Сорокин вздохнул:

– А вы, по всему судя, считаете, что все правильно понимаете? В благодушии своем прямо купаетесь, а между тем судите сами: сегодня воскресенье, утро, дети после целой учебной недели встают ни свет ни заря, переправляются на плавсредстве, не предназначенном для перевозки. Отдаете себе отчет, к чему я?

– Что ж плохого-то, товарищ капитан? – без гонора, как-то даже просительно спросил поп. – Понимаю, вы ищете… повода, что ли. Приездом моим недовольны. Но в чем мы представляем для вас угрозу?

– Вас я вообще не имею в виду.

– Товарищ капитан, мы такие же граждане, как все, и мы, если уж совсем честно, куда более надежные граждане…

– Чем кто?

– Хотя бы простые трудящиеся. Нам пьянствовать, бунтовать, против властей идти вера не позволяет. Женщины наши деток не развозят по абортариям, честно рожают, растят работников, воинов. Врать нам нельзя.

– Вы утверждаете, что не врете, или меня пытаетесь убедить? – резче, чем стоило бы, прервал попа капитан. Он начинал раздражаться, хотя по понятным причинам сдерживался. Раздражал этот гад своим снисходительно-спокойным видом.

– Нет, не вру, – просто сказал он, – нам вера не позволяет.

– Страх божий?

– А он куда страшнее, чем страх месткома, милиции, – охотно пояснил поп, – у нас этот закон на сердце записан…

Николай Николаевич холодно спросил:

– Нельзя ли чуть менее претенциозно?