Билет на всю вечность : Повесть об Эрмитаже. В трех частях. Часть третья
Шрифт:
– За что? А, за это… Не стоит благодарности, кушай с булочкой, товарищ майор. Давай помолчим, мне надо сосредоточиться.
Дальнейшие четверть часа они безмолвствовали. Бежали за окном деревенские пейзажи. Потом опять была трасса – уже параллельная, мимо проносились населенные пункты с устремленными в небо шпилями церквей. Полученная фора заканчивалась, пора было прятаться. Анна спешила убраться подальше. Проехала спящую деревню, мостик через звенящую речушку, заехала в сарай заброшенного фермерского хозяйства. У сарая не было ни окон, ни дверей, а также двух стен, что и позволило заехать. Хозяйство давно разорилось, не выдержав жестокой конкуренции. «Было бы колхозом, никогда бы не разорилось», – подумал Платов. Ночь казалась бесконечной, хотя фактически только начиналась. Анна откинула голову, в глазах опять блестели слезы. Но она передумала плакать, помотала головой и стала рыться в карманах.
– Кассета при тебе? – спросил Никита.
– Не знаю, потеряла где-то… – Она продолжала хлопать по карманам.
– В смысле?!! – Ужас накрыл с головой.
– А, нет, вот она. – Анна нащупала пропажу, с хитринкой покосилась на спутника: – Что с тобой?
– Больше так не делай. – Он через силу сглотнул, стал обшаривать свои карманы, нашел сигареты, на которые не покусились местные рыцари плаща и кинжала. – На каком языке ты там ругалась?
– Вообще-то иврит… Я не очень в нем сильна, знаю только несколько крепких выражений…
– Понятно, – засмеялся Платов. – Надеешься свалить эту дикую историю на израильский Моссад? В принципе, попытка не пытка. Мы же нигде не оставили «русский след»?
– Ты же не ругался при задержании на русском языке матом? – покосилась на него Анна.
– Кажется, нет… Кстати, что агенту Моссада мешает ругаться на русском языке матом?
– Да, это так. – Анна прыснула, но быстро вновь стала серьезной. – Уму непостижимо, мы с тобой еще и шутим. Предлагаю отдохнуть несколько часов, иначе завтра будем просто никакие. Впереди тяжелый день… если нас не схватят уже на рассвете. Я пересяду. Ты тоже можешь… если хочешь.
Анна вышла из машины, перебралась назад. Никита, смутившись, отправился за ней. Заднее сиденье было настоящим диваном. Он сидел как дуб, не зная, как себя вести. Анна прижалась к нему – легонько, словно для опоры. Поколебавшись, он обнял ее, поцеловал по-братски в щеку. Она приподняла голову – Никита достал до губ. Губы были сухие, как пустыня.
– Все, хватит. – Она опустила голову. – Не спеши, герой, успеешь еще… Давай поспим, время позднее…
– У тебя есть план?
– Да что ты, откуда? Все пошло не так, как планировалось. Лукас знал, кто поможет, я – не знаю. Он не всегда со мной делился тем, что знал. Могу предложить лишь посольство в Брюсселе – если доберемся. Из посольств, знаешь ли, экстрадиций нет. Хочешь прожить остаток жизни в посольстве? – Анна приподняла голову. – Выращивать цветы в оранжерее, умные книжки читать. Однажды что-нибудь и придумаем…
«Мелочи жизни все это», – думал Платов, закрывая глаза. Сон накатывал волнами. Он обнял молодую женщину, стал проваливаться в сон…
Валерий Шарапов
Свинцовая воля
Глава 1
Первая послевоенная весна не была похожа на прежние. Лизе казалось, что воздух наполнен нежной хрустальной свежестью, пронизан тонкими ароматами цветущих деревьев, – она дышала и никак не могла им надышаться. И было удивительно, что на старых развалинах взорванного при вражеском налете авиабомбой пятиэтажного дома неведомо каким чудом пробился слабый росток голубенькой фиалки с золотистым сердечком возле тычинок.
Лиза остановилась и залюбовалась им, как будто после долгой разлуки вдруг встретила близкую подружку. Глядя восторженными глазами на робкий цветок, девушка вдруг с горечью подумала о том, что фиалку могут затоптать. С этой минуты ей не стало покоя. Худенькая, с нескладной фигурой, она была похожа на подростка, Лиза в свои семнадцать лет сполна испытала адские муки военной поры, которые не каждому взрослому под силу выдержать. Она по себе знала, насколько хрупка человеческая жизнь: а тут всего лишь обычный цветок на ломком стебельке. Мучительно больно было даже мысленно представить, что цветок может запросто пострадать от людской черствости, и она тщательно обложила его камнями. Расставаться с первой увиденной этой весной фиалкой все равно не хотелось, но Лиза торопилась на работу.
– Я вернусь, – вслух пообещала девушка и испуганно оглянулась, чтобы кто-нибудь из случайных прохожих не подумал, что она тронулась умом, раз разговаривает с неодушевленным предметом. – «Ну и пускай», – сейчас же решила Лиза и нарочито нахмурила белесые брови, плотно поджала шелушившиеся от сухости тонкие губы, за которыми прятались слегка кривые мелкие зубы, начавшие заметно крошиться от постоянного недоедания и отсутствия витаминов. – «Ну и пускай! – капризно повторила она и сердито топнула тонкой ногой в обвислом коричневом чулке. – Мне-то что от этого?»
Лиза в последний раз бросила ласковый взгляд на фиалку и резво побежала к магазину «Продукты», где с недавних пор работала продавщицей. Громко стуча по выбитому серому асфальту твердыми каблуками тяжелых башмаков, придерживая развевающиеся полы старенького материного пиджака, она бережно держала авоську со своим скудным обедом: аккуратно завернутый в пожелтевший от времени клочок газеты «Правда» подсохший кусочек ржаного хлеба и полбутылки козьего молока, тщательно заткнутой самодельной газетной пробкой. (Молоко мать третьего дня выменяла на базаре на самосад, несколько фунтов которого у нее хранилось еще с довоенной поры.)
Продуктовый магазин располагался в старинном двухэтажном особняке на углу улиц Интернациональной и Базарной. До революции дом принадлежал купцу первой гильдии Аносову. Первый этаж обширного особняка был добротно выстроен из красного прочного кирпича, второй же был надстроен из могучих дубовых бревен. Сейчас в этом основательном строении, которое уцелело даже под ожесточенными бомбежками немецкой авиации и которое, по всему видно, простоит еще не один век, были устроены коммунальные квартиры. В них проживали рабочие и простые служащие Страны Советов.
Сам магазин занимал небольшое помещение на первом этаже, где купец когда-то держал торговую лавку. Здесь и сейчас на окнах были кованые решетки, а располагавшаяся с торца входная дверь из толстого железа выглядела громоздкой, как у бронированного сейфа. Тем не менее она открывалась с невероятной легкостью и без малейшего скрипа, поскольку петли были от души смазаны вонючим солидолом, который хозяйственная Лиза раздобыла у одного военного шофера, выменяв на шкалик водки.
– Здравствуйте, баба Мотя, – звонко поприветствовала она пожилую дворничиху, заметив ее согбенную фигуру в сером линялом халате, стоявшую у кучи собранного мусора, и быстро направилась в ее сторону, на ходу интересуясь: – Петр-то чего ваш пишет? Домой не собирается?
Женщина аккуратно высыпала содержимое совка в ржавое, изрядно погнутое ведро и оставила его там же. Держась за поясницу, с трудом разогнулась и со вздохом ответила:
– Обещает скоро приехать. А там кто его знает… – губы у нее мелко-мелко задрожали, она вдруг всхлипнула и, вытирая кончиком платка повлажневшие глаза, негромко проговорила: – Который год жду, все глазоньки выплакала…
– Теперь-то чего реветь, – насупилась Лиза, которая слез не выносила по причине того, что всего лишь за один холодный мартовский прошлогодний месяц успела наглядеться столько ужасов и человеческих страданий, что их вид вызывал у нее отвращение. – Победу дождались, радоваться надо.