Биография Шерлока Холмса
Шрифт:
Что Уотсон сразу же был покорен Мэри Морстон, ясно из его собственных слов. Он записывает, как после встречи с ней «сидел и размышлял, пока мои мысли не приняли столь опасное направление, что я поспешил за письменный стол и яростно набросился на только что появившийся курс патологии».
И на нее, видимо, произвел впечатление галантный и добросердечный доктор. Только обстоятельства стояли на пути к браку, которого и он и она как будто желали с самого начала. На протяжении событий, излагаемых в «Знаке четырех», все время кажется, будто раскрытие тайны, окружающей жизнь Мэри Морстен, неизбежно воздвигнет непреодолимый барьер надеждам Уотсона. Сокровище Агры, сердце этой истории, сделает неимущую гувернантку одной из богатейших наследниц Англии, никак не подходящих в невесты бывшему армейскому врачу на пенсии.
Только когда сокровище канет в Темзу, Уотсон сможет почувствовать, что Мэри вновь доступна для него, и признаться ей в любви. Только когда золотой барьер между ними исчез, они смогли пожениться.
После брака с Мэри Морстен на исходе 1888 года Уотсон столкнулся с необходимостью зарабатывать на жизнь. Армейская пенсия, на которую он счастливо существовал более семи лет, была недостаточной, чтобы обеспечивать жену. Напрашивался только один практический выход.
Знакомство с Конан Дойлом и их сотрудничество при подготовке рассказов Уотсона к публикации, должно быть, подсказали доктору, что он может зарабатывать деньги литературным трудом. Правда, опубликовали только одну историю, «Этюд в багровых тонах», и она вроде бы не сулила Уотсону богатства. Они с Дойлом поделили между собой гонорар в 25 фунтов.
Возможно, Уотсон и грезил о карьере писателя, но последние месяцы 1888 года не давали даже намека на поразительный успех, которым ему предстояло наслаждаться позднее. И – неизбежно – он возобновил медицинскую практику, чтобы прокормить себя и свою жену.
В годы, последовавшие за его увольнением из армии по ранению, Уотсон как будто не проявлял желания вернуться к медицине. Он не был ни особенно честолюбив, ни энергичен и, втянутый в увлекательный мир Шерлока Холмса, не имел потребности заниматься чем-либо, кроме участия в разнообразных расследованиях своего друга.
Тем не менее совершенно очевидно, что он внимательно следил за новыми достижениями в медицине. В «Знаке четырех» он листает учебник патологии, и, что более удивительно, рассказ «Постоянный пациент» обнаруживает его знакомство с монографией доктора Перси Тревельяна о малоизвестных нервных заболеваниях, трудом, который, как считал даже его автор, к тому времени канул в забвение. Поэтому Уотсон мог питать уверенность, что удача и усердие обеспечат ему неплохой доход. И в декабре 1888 года он купил практику в Паддингтоне у старого больного врача по фамилии Фаркер.
Однако литературная карьера доктора отнюдь не оборвалась. Хотя «Этюд в багровых тонах» не произвел фурора, Уотсон и Дойл извлекли столько удовольствия из работы над ним, что продолжали время от времени встречаться и обсуждать возможности дальнейшего сотрудничества.
В 1889 году с Дойлом, опубликовавшим ряд собственных рассказов в Америке, связался Джозеф Стоддарт. Издатель ежемесячника «Липпинкоттс мансли мэгэзин» в Филадельфии, Стоддарт приехал в Лондон с целью организовать выход журнала в Англии и привлечь к сотрудничеству в нем многообещающих молодых писателей. Он пригласил Дойла отобедать с ним в отеле «Лэнгэм», а услышав о договоренности между Дойлом и Уотсоном, предложил, чтобы доктор к ним присоединился.
Еще одним гостем был Оскар Уайльд. Какое впечатление на Уотсона, воплощение солидных английских добродетелей, надежности и здравого смысла, произвел блистательный эстет Уайльд, нигде не отмечено, но Дойл, во всяком случае, был очарован ирландским остроумцем и неподражаемым собеседником. Много лет спустя он вспоминал: «Это был для меня поистине золотой вечер».
Два чудеснейших произведения той эпохи – биографическая повесть Уотсона «Знак четырех» и уайльдовская аллегория о добре и зле «Портрет Дориана Грея» – вдохновлены обедом в «Лэнгэме».
Неудивительно, что Уотсон решил описать приключение, известное как «Знак четырех» [51] . История о пропавшем сокровище, восточные похождения, эффектная погоня за Джонатаном Смоллом и Тонгой вниз по Темзе интересны сами по себе, но для Уотсона повесть имела особое значение, поскольку описанные в ней события свели его с первой женой, Мэри Морстен.
Неизбежным последствием брака Уотсона и Мэри Морстен было то, что теперь доктор виделся с Холмсом много реже. «Моего личного безоблачного счастья и чисто семейных интересов, которые возникают у человека, когда он впервые становится господином собственного домашнего очага, было достаточно, чтобы поглотить все мое внимание, – сообщает он нам. – Между тем Холмс… оставался жить в нашей квартире на Бейкер-стрит, окруженный грудами своих старых книг, чередуя недели увлечения кокаином с приступами честолюбия, дремотное состояние наркомана – с дикой энергией, присущей его натуре» [52] .
51
В «Знаке четырех» есть одна интригующая несуразность. Джонатан Смолл утверждает, что его сообщники были сикхами, но имена, которые он называет, совершенно очевидно не сикхские. Странно, почему Уотсон, столько лет проведший в Индии, не заметил этого. – Автор.
52
«Скандал в Богемии».
Глава седьмая
«Громкие дела и сенсационные процессы»
Год 1889-й был для Холмса крайне занятым, и вновь отчеты Уотсона равно поражают как делами, которые они содержат, так и отсутствием остальных. Это был год, когда Холмс расследовал необычную проблему инженера Виктора Хэдерли и свирепое нападение на него, стоившее ему большого пальца. Это был год, в котором сыщик установил подлинную личность Хью Буна, нищего, чье безобразное лицо знал каждый бывавший в Сити, и в котором он пролил свет на тайну Боскомской долины. Уотсон сохранил яркие и захватывающие рассказы об этих делах.
Но, кроме того, это был год, когда Холмс оказался причастен к скандалу вокруг борделя на Кливленд-стрит и продолжавшемуся расследованию уайтчепелских убийств. О них Уотсон ни словом не упоминает. Значительная часть работы Холмса, пользовавшегося доверием высших классов английского общества, в 1880–1890-х годах осталась неосвещенной из-за щепетильной цензуры доктора. Цензуру эту приветствовал сам Холмс. Он говорит в «Медных буках»:
Отрадно заметить, что вы, Уотсон, хорошо усвоили эту истину при изложении наших скромных подвигов, которые по доброте своей вы решились увековечить и, вынужден констатировать, порой пытаетесь приукрашивать, и уделяете внимание не столько громким делам и сенсационным процессам, в коих я имел честь принимать участие, сколько случаям самим по себе незначительным, но зато предоставляющим большие возможности для дедуктивных методов мышления и логического синтеза, что особенно меня интересует.
Мы уже рассмотрели роль, которую Холмс играл в расследовании убийств Потрошителя. Теперь пора обратиться к истории с заведением на Кливленд-стрит. Это был первый в викторианской Англии громкий гомосексуальный скандал после суда 1871 года над Болтоном и Парком, двумя юными трансвеститами, которые любили облачаться в шелковые и атласные платья и навещать театры и пассажи Стрэнда, называясь Стеллой и Фанни.
В какой мере Холмс способствовал тому, чтобы был замят скандал, разразившийся после полицейского обыска дома 19 по Кливленд-стрит 6 июля 1889 года? Насколько глубоким – и некрасивым – было его участие в судебном преследовании молодого журналиста, чье единственное преступление, видимо, состояло в том, что он чересчур уж серьезно верил в право публики знать незатушеванную правду?
Скандал начался с допроса Томаса Суинскау, юного рассыльного, задержанного по подозрению в краже на Центральном телеграфе. Суинскау, имевший при себе необъяснимо большую денежную сумму, отвергал обвинение в воровстве, но под нажимом признался, что получил деньги в уплату за половые сношения с несколькими мужчинами в доме 19 по Кливленд-стрит, принадлежавшем некоему Чарльзу Хэммонду. При полицейском налете на дом Хэммонда выяснилось, что хозяин бежал из страны (предположительно его предупредили), но удалось арестовать соучастников, а главное, Генри Ньюлава, еще одного юного рассыльного с телеграфа.