Чтение онлайн

Аллен навестил поэта-англичанина Гэла Тенбула из Уорчестера, и взял у него несколько стихов, чтобы послать их Дону Алану в Evergreen Review. Тенбул был врачом, но нашел время, чтобы опубликовать в «Мигрант Пресс» серию очень живых памфлетов, еще он вел широкую переписку с поэтами по всему миру. Тенбул отвез его в Стратфорд-на-Эйвоне, где похоронен Шекспир. Отсюда Аллен на поезде доехал до Оксфорда, где выступал перед группой очень заинтересованных студентов. Он читал «Вопль» и «Город», из «Голого ланча» Билла, и из «Свистка» Роберта Крили, и из работ Филипа Уолена и Денизы Левертов. Аллен писал Питеру: «Я снова отлично себя чувствую, выступая и плача на публике – перед спокойными замкнутыми англичанами».

Паркинсон отвез Аллена в собор в Солсбери и в Стоунхендж, и они гуляли на холодном февральском ветру среди разбросанных камней. В соборе Святого Петра он забрался в Галерею шепота под сводом и любовался оттуда Лондоном. После войны территория вокруг собора была почти уничтожена, и повсюду можно было видеть людей, очищающих те места, где падали бомбы, и строящих новые дома. В журнале Encounter Аллен нашел поэта Стивена Спендера и попросил его написать рецензии на несколько книг, выпущенных City Lights и Jargon Society Джонатана Уильямса. Еще он дал ему вырезку из «Голого ланча», но Спендер отказался писать, мотивировав это тем, что он не желает «продираться сквозь ярды и ярды внутренностей».

В то время как Аллен был далеко, Билл в Париже общался с Джоном Балфом и Мак Шелдоном Томасом. Оба они были из Техаса, последнего журналист Питер Леннон описал как «школяра, обладавшего потрясающими способностями и совершенно точно абсолютно не техасского типа». Томас жил в отеле «Пакс», который был похож на Бит Отель, и находился он тоже поблизости, в тупике улицы Сен-Анри, покровителя искусств. Шел, так Берроуз называл Томаса, был молодым писателем, пытавшимся найти свой путь, совершив традиционное паломничество в Париж. У них с Берроузом было много общего, в том числе интерес к наркотикам и мистике, а позднее он вместе с Биллом экспериментировал с гаданием по стеклу и гаданием на зеркале. Они с Биллом стали хорошими друзьями, а их роман длился до смерти Билла.

Поэт и издатель Кид Коман зашел навестить его и огорчился, узнав, что Аллена нет. Билл принял его в комнате Аллена, но во время их разговора в комнату влетела мадам Рашу и стала обвинять Комана в том, что он спал там. Билл уверил ее, что это не так и написал Аллену: «Грэхем и его молоденькие чертовы хипстеры продолжают делать короткие замыкания своей машиной, и достали леди, вывели ее из себя, а этот мальчик Дик где-то в доме постоянно устраивает короткие замыкания – вчера из-за того, что он включал разные приборы, полетело три пробки». Билл устал и стал употреблять так много болеутоляющих – в аптеках Франции абсолютно спокойно можно было купить эликсир опия, – что у него даже развилось легкое привыкание. Он сказал Аллену, что это нужно ему для его анализа, но по возвращении Аллен настоял, чтобы тот сходил к доктору, достал немного апоморфина и бросил дурную привычку. В жизни Билла произошло не очень приятное событие: арестовали Зизи, человека, который снабжал героином его и Аллена, а скоро должен был закрыться и его ресторан. Зизи продолжил торговать на улицах, но Биллу не нравилось покупать наркотики на улице. Однако он храбрился и говорил, что ему все равно, что его арестуют, и обкуривался до такой степени, что уже не знал, в каком городе он находится. Он не мог пройти два квартала до дома от улицы Сен-Жермен, а потом разлил варенье по всему этажу.

Скоро заметили, что в комнате Аллена никто не живет, Билл написал Аллену: «Этот паренек, Дик, все время, когда ошивается поблизости, пытается занять твою комнату. “Э, не-е-е-е-т, – заорал я ему очень решительно. – Ты мне не нравишься, и я тебя не знаю. Мне нужно две комнаты. Когда мне надоедает сидеть в одной, я перехожу в другую и сижу там”. Этакая наглость. Эти парижские любители жить за чужой счет въедут и вышвырнут человека из его собственной постели».

Билл очень нравился всем юным американцам-курильщикам в их квартале, казалось, в их компании он никогда не уставал, они просто сидели в его комнате и бесконечно говорили о джанке, о выращивании помидоров в Техасе, о глотателях шпаг, а также о новом любопытном предмете – раке и вирусах, а они восхищались этим «меланхоличным джентльменом». Билл зависал с компанией молодежи в кафе «Монако» на перекрестке у Одеона, большая часть людей, которые там собирались, были люди, сбежавшие из Америки и Англии, художники, писатели и исполнители народной музыки, это было для них местом встреч, местом, где они могли расслабиться и получить сообщения. Там был исполнитель народной музыки по имени Дэррел Адамс, в ухе у него была серьга, он постоянно ходил под чуть большим кайфом, чем все остальные. Адамс жил за углом в одном отеле с Шелом Томасом и часто приходил к Биллу, они сидели и разговаривали, и Билл пробивал английскую траву.

Билл писал: «Дэррел всегда приходил в гости к людям, когда они отплывали, и оставался на борту. Сейчас это стало очень забавным, потому что французы очень грубы с безбилетными пассажирами, они забирают твой паспорт, и все такое. Они на буксире вытаскивают судно на глубокую воду, и если ты смог остаться на борту к тому времени, как буксир возвращается на берег, тебе может повезти, и ты доберешься до места. Когда уезжал Ансен, Дэррел остался на борту, но ему хватило ума вернуться вместе с буксиром. Тогда было время, когда было модно ездить без билета. Первые несколько раз это прокатывало. Да, они спускали спасательную шлюпку для тебя и буек, но скоро это стало казаться им чертовски хлопотным».

Билл думал, что это новое поколение американцев будет толковым и что они постепенно смогут изменить законы и отношения дома. Он сказал Аллену, что ему кажется, для Америки должно быть какое-то искупление и что страна должна наконец найти свою душу.

В феврале приятель Шела, молодой энергичный ньюйоркец по имени Би Джей Кэрролл, которого чаще звали просто Би Джей, въехал в соседнюю с Алленом комнату вместе со своей говорящей на нескольких языках подружкой-француженкой, которая всех звала «человек». Би Джей был очень высоким мужчиной, в своем кожаном жилете, с распущенными темными волосами и густой черной бородой он выглядел грубоватым. Он курил много травы и быстро свел знакомство с Биллом и Алленом. Несколькими годами раньше у него был книжный магазинчик в Сан-Франциско, и он говорил, что его потрясали отсутствие человечности и любители жить за чужой счет и что с тех пор, как все это бросил, он совершенно замечательно себя чувствует. В первый раз битники узнали о нем из статьи Джона Клеллона Холмса в журнале Esquire, он сказал Аллену: «Вы, ребята, просто опустили страну! Мы – молодые, собираемся свалить отсюда, мы донесем ваш свет и поднимем ее! Мы сделаем это!» Аллену он казался похожим на Питера. Аллен сводил его в Лувр, в котором тот побывал в первый раз, они провели вместе много времени. Аллен писал Питеру: «Вот уже четвертую ночь мы проводим классно: мы не спим, гуляем или пишем, обкуренные или трезвые, о восходе солнца над Сеной вместе с Би Джеем, бывшим блестящим ангелом Голливуда и большим любителем поговорить, который пришел в себя два месяца назад в больнице с гнойниками на заднице и огромной надеждой на то, что небеса помогут ему превратиться из Дикой в Дичайшую Особь; сейчас он шастал по Парижу, подражая Биллу и приставая к немцам на улицах, чтобы поговорить о молоденьких молчаливых немецких кошечках… А еще в прошлом месяце он начал писать стихи и вытаскивал меня посреди ночи, и мы всю ночь курили и болтали в Холлз и смотрели, как над Нотр-Дамом восходит солнце». Следствием всех этих пирушек стало то, что Аллен стал жить по ночам и не вставал раньше четырех часов дня. Билл вспоминал Би Джея: «Он стал актером, он всегда хотел стать актером. Я часто виделся с ним в Париже, но потом он уехал в Америку, и больше мы никогда не виделись».

Еще один новым приятелем стал датчанин по имени Ли, когда он был пьян, то всегда был угрюм. Вскоре после их знакомства он так сильно напился, что упал и сломал руку. Его судили за убийство при участии в Движении cопротивления в Дании во время войны, а позднее он воевал в армии США в Индокитае. Он сказал, что отправился служить только потому, что в сражении люди любят друг друга и говорят друг другу правду, он был уверен, что настоящая дружба возможна только там. Он рассказал им о письме, которое получил от старого армейского приятеля, и к нему были приложены 50 000 франков и записка с просьбой пропить эти деньги за него, потому что он собирается покончить жизнь самоубийством. Вскоре после этого мама приятеля прислала ему телеграмму, в которой рассказала, что тот покончил-таки с собой. Иногда Ли водил Аллена в свой любимый китайский ресторанчик, они вместе ходили по барам. Ли часто напивался в «Бонапарте», начинал проклинать жизнь и пытался завязывать драки, этого Аллен не любил.

Аллен очень скучал по Питеру и как-то сказал ему, что в его голове по-прежнему звучат слова из тридцатого сонета Шекспира: «Но прошлое я нахожу в тебе / И все готов простить своей судьбе» [44] . В это самое время он написал поэму «Европа, Европа»: «Я сижу в своей комнате / И думаю о будущем / Солнечные лучи льются на Париж / Я один, здесь нет никого / Кого можно было бы любить безоглядно / Чьи губы нежнее, чем у ангела / Человек – сумасшедший, любовь сумасшедшего / Несовершенна, я / Никак не могу выплакаться до конца / В сердце моем всего будет тяжесть / До самой смерти…»

Вернувшись из Лондона в Париж, Аллен снова увиделся с Джой, но секс был не очень удачным, потому что он принял немного болеутоляющих Билла. Аллен сказал, что женится на ней, чтобы она получила американское гражданство, если хочет. «Может быть, мы трахнемся с ней на Манхэттене, – рассказывал он Питеру, – а может быть, ты женишься на ней. Хорошая девчонка – загадочная, спокойная, как вода в озере». После того как Джой ушла, Аллен отправился в бар голубых на перекрестке перед Одеоном, напился там и стал слушать проигрыватель, вокруг него толпились молодые французы и арабы. Он ходил пьяной походкой из бара в бар и, к счастью, в одном из них наткнулся на Дэррела и Би Джея. Он еще больше опьянел и принялся бесконечно о чем-то рассказывать им, пока они шатались по ночным улицам. В первый раз за неделю он курил марихуану, но почти ничего не почувствовал, потому что был очень сильно пьян. Конечной точкой стал «Бонапарт», где Аллен подцепил молодого араба. Они взяли еще выпить, и юноша вернулся с ним в отель, но Аллен бухнулся на кровать, голый и пьяный, голова у него шла кругом. Он видел, что парень собирается ограбить его. Парень стянул с себя штаны, словно бы собирался залезть в постель, но вместо этого положил их сверху на Аллена. Он начал шарить по ящикам в поисках денег. Аллену было безразлично, ему было слишком плохо. Аллен сказал Питеру: «Я сказал ему, что он может забрать мои рубашки, которые мне больше были не нужны, забавно, он взял мой новый (я его купил в Англии) шерстяной свитер с высоким воротом и вельветовый пиджак, я открыл один глаз и сказал, что они мне нужны, и он положил их обратно, конечно же, предварительно вытащив деньги из нагрудного кармана (3000 франков [10 долларов]), оделся и ушел». На следующее утро Аллен проснулся разбитым, его мучило похмелье. Билл сказал, что Аллену следовало бы получше узнать парня, но тот ответил: «Я раньше никогда не снимал арабов, но, как бы там ни было, материальные потери меня не слишком пугают, жаль вот, что мы с ним не трахнулись, это да, но ведь мир полон печальных уродов, никто не хочет жить так же весело, как я, так что не остается ничего лучшего, чем сохранять жизнерадостность и, несмотря на все случившееся, не разочаровываться в людях».

Ферлингетти дал Аллену адрес звукозаписывающей студии «Вог» в Париже, там Аллен должен был сделать запись чтений «Вопля» для «Фэнтези Рекордз» в Беркли. Ему должны были дать аванс 50 долларов. Но несмотря на то, что он потратил много часов на запись и почти потерял голос, стараясь, чтобы он звучал как надо, он не мог сделать приличную версию в стерильных студийных условиях, и, прежде чем выпустить пластинку, «Фэнтези» пришлось дождаться хорошей записи, сделанной в Чикаго в 1959 г. Аллен объяснял это Ферлингетти так: «Мысль о том, что снова придется стоять перед микрофоном, – это слишком. В смысле, что ужасно попытаться вновь ощутить то же чувство – словно юный девственник, которого не пускают в публичный дом и который остывает все больше и больше». Несмотря на то что записи на BBC были превосходны, все, что сопровождало окончательный выпуск записи, заключение пятилетнего контракта на запись и вся бумажная волокита достали Аллена. Однако он все-таки сделал короткую запись для Канадской телерадиовещательной компании, за что получил столь необходимые ему для выживания 35 долларов.