Чтение онлайн

В конце концов они устроились в отеле около площади Пигаль в номере за 700 франков (1,75 долларов) за ночь за двоих – это было дороже, чем они рассчитывали, но не так уж важно, потому что они нашли дешевые ресторанчики. После двух ночей они нашли другой отель за такие же деньги на левом берегу, окна которого выходили на Нотр-Дам и книжные прилавки вдоль Сены. За те скромные деньги, что у него были, Аллен старался увидеть в Париже как можно больше. Несколько дней он гулял по Лувру и посетил все туристические достопримечательности. Он писал Керуаку: «Мы поднялись на Эйфелеву башню, прекрасная машина мечты, взметнувшаяся высоко в небо, больше, чем я предполагал». Как литературный агент своих друзей, он допустил несколько ошибок. Одной из них стало то, что он отнес рукопись Берроуза «Интерзона» в «Олимпию Пресс». Это было рабочее название того, что сейчас известно как «Голый ланч», но когда Морис Жиродиас увидел, в каком состоянии находится рукопись, он остался недоволен. Жиродиас говорил: «Эта была каша, а не рукопись. Вы просто физически не могли ее прочитать, но то, что прочесть удавалось, было необычно и ошеломляюще. Так что я вернул ее Аллену со словами: “Это все нужно переделать”. Края страниц были объедены крысами или еще кем-то… Аллен очень разозлился на меня».

Еще Аллен общался с Бернардом Фречтменом, переводчиком Жана Жене и одновременно его литературным агентом, которому экземпляр «Интерзоны» дал Керуак, бывший в Париже пару месяцев назад. Фречтмен переводил работы Антонена Арто и других сюрреалистов, а потом познакомился с Берроузом, но вот Керуак не произвел на него хорошего впечатления, возможно, потому, что тот был пьян, когда пришел к нему. Джеку не понравился отказ Фречтмена, отчасти из-за того, что тяжелую рукопись из Танжера до Парижа он протащил на себе. Он писал другу Джону Клеллону Холмсу: «Никто не хочет иметь с ней дело, даже Бернард Фречтмен (переводчик Жене), которому я приволок ее в рюкзаке из Танжера». Фречтмен встретил Аллена сердечно, но, несмотря на то что рукопись Билла лежала у него уже больше трех месяцев, единственным, что он прочел, была глава под названием «Слово», которая ему не понравилась. Аллен был разочарован и забрал рукопись, хотя с Фречтменом впоследствии сдружился, и тот часто забегал в отель. Он жил в старой квартире Жене, и во время их встречи Аллен с плохо скрываемым любопытством глазел по сторонам.

Аллен и Питер наведались к Гаю Карлоффу в Бит Отель, и все оказалось в полном ажуре. Карлофф устроил их встречу с мадам Рашу, и она подтвердила, что после 15 октября освободится комната с плитой, до той поры оставался месяц. А поскольку ни в одной из других гостиниц, где были свободные номера, готовить не разрешалось, они решили поехать к Грегори в Амстердам и вернуться, когда освободится комната.

Пятого сентября 1957 г. была опубликована «В пути» Керуака, кто-то показал Аллену отзыв Гилберта Милстейна в The New York Times, в котором книга всячески расхваливалась, и эта рецензия сделала Керуака знаменитым. До этого Джек обижался на Аллена за то, что люди продолжают представлять его как «парня, которому Гинзберг посвятил свой “Вопль”», теперь его слава могла соперничать со славой Гинзберга. Аллен писал ему: «Мы видели отзыв в Times от 5 сентября. Я чуть не расплакался, настолько там все хорошо и правильно написано – теперь тебе не надо больше волноваться, что твое имя существует только в моем посвящении, это мне придется плакать в твоей великой тени, вот, что случилось в Нью-Йорке, – ты знаменит. Безумные волны славы грохочут в твоих ушах?»

За Керуаком просто охотились, поодиночке и группами, сильно преувеличивая его пристрастие к алкоголю. Беда была в том, что люди видели в нем Дина Мориарти, главного героя книги, жульничающего в бильярдной, любителя женщин и угонщика автомобилей, который мог очаровать любого, что часто и делал. Но, конечно же, Керуак не был Мориарти, это был портрет его друга Нила Кэссиди, очаровавшего Керуака. Джек завидовал тому, с какой легкостью тот обращается с женщинами, его ковбойской внешности красавчика с большими глазами, тому, что он лучше водил машину. И, несмотря на то, что был чрезвычайно похож на Кэссиди, и то, что он был таким же красавчиком, как ребята, снимавшиеся в эпохальных фильмах, Керуак казался себе коротышкой, коренастым, волосатым и толстым невеждой. Он рос в строгой католической семье и стыдился своего тела, был застенчив и робок с женщинами. И в то время как Джек пытался ужиться со свалившейся на него славой, употребляя огромное количество алкоголя, Аллен и Питер собирались ехать в Амстердам к Грегори.

Последнюю ночь в Париже поэты провели, гуляя по центральному рынку Парижа, они наблюдали за тем, как продается мясо, и дивились, с каким безразличием мясники в заляпанных кровью передниках таскали большие подносы с печенью или шли, сгибаясь под тяжестью половины коровьей туши, а на весь этот ночной разгул невозмутимо взирала церковь Святого Эсташа, построенная в готическом стиле. Аллен уделил описанию этой сцены большое место в своем дневнике, которую назвал «Апокалипсис на рыночной площади»: «Тележки, полные легких, тележки, полные печенок, тележки, полные сердец / Тележки, полные голов / Дрожащие и трепещущие легкие…»

Первым утренним поездом они уехали в Нидерланды к Грегори, сначала они отправились в Роттердам, где всласть походили по музеям, а потом поехали в Амстердам. Там они спали на большом ковре на полу квартиры Грегори на Реньер Винкельскаде, около канала Амстел в южной части города. У него была большая комната с центральным отоплением, так что им было удобно. Аллен и Питер еще не бывали здесь, они метались между Rembrandthuis [22] , Rijksmuseum [23] и музеем Stedelijk [24] , восхищались северным Ренессансом Вермеера и Рембрандта и ослепительным светом и энергией произведений Ван Гога; по подсчетам Питера, они видели порядка 105 картин Ван Гога. Они гуляли по горбатым мостикам и тихим каналам со склонившимися над ними плакучими ивами и домами, построенными в XVII в. Еда стоила копейки, пиво и большой сэндвич с мясом и сыром стоили 12 центов. Почти все говорили по-английски, и Грегори быстро завязал контакты с представителями искусства и литературы. Они часто сидели ночами в студенческих барах и богемных кафешках, где собирались поэты и издатели литературных журналов, всю ночь они разговаривали и курили марихуану.

Приятель сказал Винкенугу, что он должен познакомиться с этими американскими поэтами, так Аллен, Питер и Грегори познакомились с поэтом Саймоном Винкенугом в джазовой богемной кафешке. Саймон дружил с Гинзбергом до самой смерти, а в 1965 г., когда сидел в государственной тюрьме Утрехта за торговлю марихуаной, перевел «Вопль» на голландский. Он был издателем журнала «Подиум» и дружил с Джексоном Поллоком и Робертом Лоувелом. И теперь хотел печатать работы битников. Саймон – высокий и стройный мужчина с ослепительно светлыми волосами, был человеком кипучей энергии, он был похож на Виктора Ласло из «Касабланки» [25] . Он занимался тем, что покупал все более-менее стоящие французские, немецкие, английские и голландские газеты и, как настоящий европеец, безошибочно переводил с голландского на немецкий или английский, восхвалял и разоблачал, а потом покупал другую газету, чтобы посмотреть, что же на этот счет думают французы.

Аллен с Питером быстро нашли в центре Амстердама Квартал красных фонарей. Аллен в радужных красках описывал его Керуаку: «Огромный опрятный квартал красных фонарей, чистый, тихий – девушки сидят на подоконниках первого этажа, словно манекены, словно голландские куколки в своих кукольных домиках; стекла чисто вымытых окон сияют, они сидят на стульях, скрестив ноги, и тихо вяжут в ожидании посетителей на тихих улицах – это все похоже на рай: они тебе не кричат, не хватают за руку – просто вяжут себе и вяжут, Нил бы сошел с ума». В Голландии проституция была легализована, условия жизни в амстердамском Квартале красных фонарей были лучше многих остальных, но по-прежнему многие девушки принадлежали сутенерам и жизнь их была печальна.

Питер обрадовался, увидев женщин на подоконниках, потому как уже думал, что секса в Европе нет. До этих пор ему не удавалось снять девушку ни в одном из городов, в которых они побывали, однако в Венеции они с Алленом ходили в публичный дом, а с Джеком сняли пару шлюшек в Танжере. Питер не мог ждать, пока они устроятся в Париже и он сможет вплотную заняться поисками девушки для себя. Несмотря на то что Питер был «женой» Аллена, так его иногда называл Гинзберг, ему нравились женщины. Он всегда хотел женщин, даже когда был в одной постели с Алленом, и за время их долгой связи, как правило, с ними жила еще девушка. Они оба понимали секс как способ распространения любви и старались заниматься сексом с как можно большим числом партнеров, часто даже организуя оргии. Этот момент в философии «Разбитого поколения» потом переняли хиппи как стремление к свободе секса.

Пока Гинзберг путешествовал по Европе, в Сан-Франциско 21 мая 1957 г. «Вопль и другие стихотворения» были арестованы по обвинению в непристойности, а человек, издавший эту книгу, – Лоуренс Ферлингетти – арестован. Американский союз по защите гражданских прав занялся этим делом, и надежд на благополучный исход почти не оставалось. Суть заключалась в том, подпадает ли это дело под статью о свободе слова, прописанную в конституции, несмотря на то что в ней содержатся так называемые непристойные слова. Литературный мир Сан-Франциско бурлил.

Поначалу Аллен написал Ферлингетти о своем желании оказать ему поддержку и выступить публично, но в Сан-Франциско все были так заняты и возбуждены, что забыли сообщать ему о ходе процесса, и он так и не узнал, приняли ли его предложение, кому он должен написать или какие статьи были напечатаны. Сначала, чтобы узнать новости, он каждый день ходил в «Америкэн Экспресс» в Париже и внимательно изучал The Times и Newsweek, но он был слишком далеко, чтобы играть какую-то активную роль, и весь этот процесс стал казаться ему чем-то совсем далеким и ненастоящим. Хотя, справедливости ради, надо заметить, что время от времени Ферлингетти писал ему, новости ему сообщала и бывшая подружка – Шейла Бушер. А в это время вся эта шумиха в прессе привела к тому, что «Вопль» стали раскупать, уже ближе к концу дела Ферлингетти трижды допечатывал тираж и запустил в печать еще около 10 000 экземпляров.