Чтение онлайн

Обычное лицо - а может быть и нет? Если читать его в плане индейского искусства, то оно рассказывало историю ... решительной женщины, готовой идти в огонь и воду, противостоять землетрясениям и напастям в течение веков, рожающей детей в муках в этот тревожный мир, нередко с болью теряя их, но продолжая нести вперёд свою расу, несмотря ни на что.

Холодные лица женщин вдоль прохода тоже являли собой историю. Это была история успеха и стандартов тех дней. В ней было нечто прекрасное, но оно было мимолётным. У другого поколения будут свои стандарты. А в той индейской женщине не было ничего такого, что можно было бы назвать стандартным. Она выражала собой жизнь человека, выдерживающего всё. В лицах белых женщин была красота, но не лёгкая пелена вечной красоты, покоящейся на тёмном лице этой индианки. Если бы Эпштейн взял отдельно её лицо - и её вздутую фигуру - то Ева была бы не только великолепна, но и удивительно трогательна.

Поезд сбавлял ход. Я разбудил Джулию и снял её чемодан с багажной полки.

Подергивания тормозящего поезда снова заставили её сжать мне пальцы, а не лице у не, появилась пелена боли, но вскоре отлегло. Я взял её за руку и провёл к двери вагона, затем по ступенькам на платформу. Пожилая индейская пара ожидала её и встретила вопросом: "Ну как?" У края платформы стояла лёгкая повозка с захудалой парой лошадей. Со ступенек вагона я видел, как родители помогли Джулии усесться на пол короба повозки.

– По вагонам!
– Я направился на своё место и услышал, как какая-то женщина произнесла: "Он бросил её на семью". Дружественные взгляды женщин сменились таким грязным выражением, какое только можно представить себе на таких холёных лицах. Я снял свой чемодан с полки и направился в отделение для курящих.

Там было около дюжины франтов, но на длинном мягком диване было достаточно места и для меня. При моём появлении оживлённый разговор, который я слышал у двери, несколько поутих.

– Так она оставила вас, - заметил один из них.
– Она, должно быть, была очень миленькая.

– Она замечательная женщина, - ответил я.
– У нас в стране немного женщин, которые могли бы сравниться с ней по образованию и уму.

Мужчины насмешливо заулыбались. Один из них рассказал историю о Дон Жуане из индейской жизни. Другой пытался перещеголять его историей о французе-полукровке и школе для индейских девочек.

– Господа, - сказал я.
– Я вижу, вы ученики лорда Честерфилда, великого английского поборника элегантности.
– Я всегда говорю непристойности в разношёрстном мужском обществе, - говаривал он.
– Так как это тема, которую может обсуждать каждый.

Они замолчали, почувствовав, что я оскорбляю их, но не так-то просто было ухватить суть моего замечания.

– Уверен, что среди вас найдутся выпускники корнельского университета, - сказал я.
– Я профессор этого университета и был бы рад встретить коллегу здесь, в такой глуши. На глазах у них появились скептические улыбки. Я вынул из кармана несколько писем, адресованных мне в университет и переадресованных в Лак-дю-Фламбо. Двое из них посмотрели письма, затем на меня, и вернули их назад.

Один из них встал.
– Пойду посмотрю, что там поделывает моя девочка. За ним второй, третий. Вскоре они все ушли, и я остался в курилке один.

Я знал, что сумею разогнать их таким образом. Нет ничего более несуразного для компании в курилке, чем профессор. Его присутствие портит стиль даже самого искусного рассказчика. Поезд подошёл к Чикаго. Я вышел первым и тут же смешался с вокзальной толпой.

Пять дней спустя я уже был дома и получил два письма от сестры Джейн. В первом из них говорилось, что три часа спустя после того, как Джулия сошла с поезда, она родила и была очень признательна мне за то, как я о ней заботился, и за мои исключительные советы. Во втором письме были жалкие извинения мужа Джулии.

У него ведь сложилось впечатление, что я доктор медицины. А теперь он уже знал, что это не так, что я доктор философии. С его стороны было так нехорошо, что он навязал мне свою жену на попечение. Он выражал надежду, что я его прощу. Сквомэн и доктор, всё, в один день.

* Мир праху её. (лат.)