Битва за хрустальный гроб
Шрифт:
– Нет спасения! – едва донёсся голос Меру. – Нам конец!
В свете молний с гулким уханьем сверху упали зелёные смерчи. Нейт-ти-ти бросилась бежать, сама не ведая куда, но угодила в бурлящую воду и потеряла землю под ногами. Она вдохнула – и захлебнулась.
Очнулась в полной темноте, в каком-то кожаном мешке. Забилась, пытаясь вырваться из мягкой ловушки, но мешок прочно облегал со всех сторон. Длинные пальцы без костей полезли в рот; Нейт-ти-ти хрипела и кашляла, призывая на помощь, но крики тотчас глохли, а снаружи булькало и клокотало.
Вот, сейчас резанёт поперёк живота!..
Но мешок раскрылся, выпуская пленницу; в глаза хлынул свет – и наступила вечность.
1 В.Лебедев-Кумач «Спортивный марш»
Глава 5. Они возвращаются из тьмы
Тогда отдало море мёртвых, бывших в нём, и смерть и ад отдали мёртвых, которые были в них
Откровение 20, 13
– Я подозревала – в армии служить паршиво, – призналась Джи, сдвинув хатимаки пониже, чтобы пот не тёк в глаза, – но не думала, что насколько.
Они с Ромой, согнувшись пополам, драили коридоры Cathous’а патентованными губками «для мытья любых поверхностей», обмакивая их в широкие оранжевые вёдра и туда же отжимая. Босиком, в оранжевых рубашках без воротника и рукавов, в оранжевых бермудах. Даже шнуры, заменявшие в XXXI веке ножные кандалы, были кричаще-апельсинового цвета.
Что касается служак-уборщиков – всех! как нарочно! разведка! взяла на проверку! – то заменить их могут только овцы. В особенности арестантки.
Полюбоваться на позорище явились все, даже ленивые и соня Лава-Лава, готовая давить постель круглые сутки. Ишача на пищеблоке и на раздаче в столовке, драчуньи не имели бы аншлаг – вход на кухню ограничен, а за стойкой ног не видно.
– Ну как, звёздочка ясная, накрылись твои нашивки флайт-сержанта? – злорадно пропела та, которую Рома аттестовала: «Ножки, как у козы рожки». – Побузи ещё, и патент психолога отнимут.
Рома распрямилась, утирая лоб предплечьем, а вредная скотина улизнула, на прощанье так задев ведро, что половина выплеснулась на пол. Еле удалось схватить посудину, чтоб всё не вылилось.
«Я не овца, – с усилием напомнила себе Рома, – я на это плюю! Я отсюда выдерусь. Я не нарываюсь. В субботу выхожу из-под ареста».
Набавить себе дней гауптвахты и в воскресенье не увидеть Гера – этого она не вынесла бы.
Хорошо, не все сволочи в Кошкином Доме!
Ариес, душа-баран, умел утешить.
Подруга Маха приносила угощение и, сев вместе с арестантками на корточки, делилась новостями и кошмарами: «Считая Смита, четверо погибли. Нас той же дохлятиной кормят, что и вас. Приснилось – я горю, а кругом люди. Сразу после траура у русских с немцами будет гулянка. Нас не приглашают – мол, арийцам бабы не нужны, им войну подавай».
Даже Локс – вот не ждала! – пришёл как человек. Замкнутый, в глазах ни смешинки, ни издёвки. Протянул конфеты экстра-класса, из офицерского ресторана:
– У вас карманов нет, ешьте по-скорому.
– Разговоры ходят про отраву, – с подозрением скосилась Рома. Как можно Локсу верить? Он всегда с подвохом; не угадаешь, что преподнесёт.
– Выбери одну для меня. Сама. – Локс даже не сморгнул на её недоверие.
В груди на миг полыхнула какая-то слепая ненависть; вместе с этим Рома поняла, что вот-вот повесится на Локса тряпкой и заплачет. Он притягивал, такой подонок!
А ещё он принюхивался – издали, сосредоточенно, с большим сомнением.
Конфеты таяли в руках, пришлось пальцы облизывать. Джи, заметно поумневшая за двое суток, вздыхала и старалась помириться:
– Конечно, дурь всё это, с телефоном. Но без новостей, без музыки, игрушек – так скучно! А я стих сочинила, хотела в Сеть задвинуть. Там есть страница для талантливых овец.
– Ну? Прочитай.
Я родилась в кошаре, не знаю от кого
И про любовь земную не знала ничего
И вот я стала ярка, во мне бушует кровь
И все мне намекают про секес и любовь
А мужики, как волки, всё манят и зовут
А я боюсь и чую – они меня сожрут
– Чистая правда. – Рома восхитилась искренним стихотворением. – Ты ещё придумай, как ты встретила единственного, настоящего.
– Как же я придумаю, если я его пока не встретила? Я ведь про жизнь сочиняю, а не так просто. Наверно, надо подписать: «Джи, с такой-то базы». Может, мне кто-нибудь ответит. Или премию дадут.
Всё кончается, и мучительный арест закончился. Апельсиновую робу и шнур-наножник Рома так швырнула в ящик, будто навек отрекалась от них. Завтра воскресенье! конец трауру! гости валом повалят! И самое главное – Гер прилетит с планеты. Он твёрдо обещал.
Рома подольстилась к Ма, покаялась, всхлипнула, и Ма снизошла:
– Давай, овца, восстанавливай репутацию.Твой снова тебя заказал…
Джи упивалась возвращённым телефоном.
– Я нашла! Это день, двадцать третье февраля, у них праздник Красной Армии и двух флотов, морского и космического. Где мужики про железо поют, нам не светит.
Двери Кошкина Дома гостеприимно распахнулись, и оголодавший сильный пол ринулся внутрь – прямиком к барной стойке, где проснувшаяся Лава-Лава и лучезарная Гугуай наливали за тройную цену. Чтобы поверить в свои силы, мужчинам надо нахлестаться.
– Джентльмены, помянем чёрного Смита с ребятами.
– Восток сегодня тоже пьёт первую в их честь. Стоя и не чокаясь.
– Но, Бен, их первая – это вот столько, – пальцами показал Райт. – Причём натощак. Только Смит – вечная память, – мог с ними равняться. Больше таких парней в мире нет.
Рома одевалась, переодевалась, злилась, накрашивалась, размывалась, притиралась там и сям. Наконец, отчаявшись, вышла с замиранием сердца, с бьющейся в голове мыслью: «Я выгляжу ужасно!»
Он ждал её с цветами.
На Иньяне, среди вечного дня, растут цветы – диковинные, будто из воска вылепленные, похожие на кремовые украшения тортов, а пыльца на них крупная, как бисер. Круглые коричневые организмы величиной с десятицентовик, трепеща мембранами, летают над ними. Запах – умопомрачительный. Гер принёс цветы в запечатанном пакете, чтобы распаковать букет в люксе. Чтобы запах достался ей одной… иначе все в зале повернутся.