Чтение онлайн

– Спасибо большое, Сергей Валерьич! Спасибо, Игорь, и Вам! – радостно поблагодарил я бойцов. Мне стало настолько легко от того, что с огромной долей вероятности Даша и впрямь была цела и невредима. Да что там «доля вероятности!» У меня лично теперь не оставалось ни малейшего сомнения, что с Дашей всё хорошо. Иначе как тогда бабка могла бы узнать про покойную жену Клопа, Марину? Значит, у неё действительно есть дар, и она совершенно точно знает – Даша жива!

Затем мы все разместились по дому и, кто на чём: кто на старом тряпье, кто на ковриках, прямо в одежде легли спать. Баба Зоя же уложила на свою кровать детей, а сама села в кресло у камина и стала то ли что-то зашивать из одежды, то ли вязать. Одним словом, спать она отказалась, мол, «на том свете ещё высплюсь». Клоп сходил и закрыл снаружи ставни, чтобы хоть и тусклый, но всё же заметный свет от камина не был виден снаружи. И не бандитов опасался Сергей Валерьич, и не воров… В округе уже появились первые добредшие досюда афганцы, а это означало, что теперь счёт уже пошел на часы: целые их полчища могли не сегодня – завтра нагрянуть сюда и тогда конец, конец «Света»… Рядом с бойцами лежали их автоматы с полностью перезаряженными рожками, а также по одному запасному, благо в рюкзаках обоих бойцов был приличный боезапас. В первые минуты после того, как я принял горизонтальное положение, мне казалось, что заснуть мне точно не удастся, по крайней мере, из-за банального чувства тревоги, страха, что в любую минуту снаружи я могу услышать душераздирающие вопли. Это означало бы, что в нескольких сотнях метров рвут кого-то на части человекоподобные мертвецы, а мы, вероятно, уже окружены толпами этих бестий. Несколько минут я лежал и прислушивался даже к малейшим шорохам. Правда, спустя некоторое время, я сумел немного расслабиться; в этом мне помог теплящийся в камине свет, и беззаботно прыгающая по стенам комнаты тень от играющих языков несильного пламени. Но самое главное, что я уже никогда не смогу забыть, это силуэт старушки на фоне печки: сгорбившейся, с шерстяной шалью на плечах, и склонившейся над своим вязанием! Как же стало мне тогда легко на душе и от уюта, которым была пропитана хата бабы Зои, и от нахлынувших воспоминаний о детстве и о бабушке, точно также сидевшей некогда в таком же потёртом креслице и вязавшей носки или варежки. И я перестал вслушиваться в шорохи, перестал думать о нежити, разгуливающей уже где-то совсем близко. Сознание моё стали занимать совсем другие, теперь уже более философские и проникновенные мысли. Теперь я задумался о том, что насколько же важны для каждого отдельно взятого человека его близкие, их судьба, по сравнению даже с судьбой целого мира. Сперва я проанализировал свои чувства и своё поведение в сложившейся ситуации и начал было думать: «Что, мол, как же так? От нас и от меня, в частности, зависит столькое: жизни сотен тысяч человек, судьбы стран и дальнейший ход истории в принципе. В это я с трудом бы сам поверил ещё пару месяцев назад, но тем не менее такое бремя и такая ответственность выпали-таки на мою долю. А я? Я сам себе даю зарок, что без Даши я отсюда с места не сдвинусь. Дай то Бог, что старушка права и мы найдём Дашу, но если вдруг это не так, то, что получается – я плюну на всё и вся? И пусть даже Клоп не плюнет, но, кто знает, может, именно мне было уготовано успешно завершить операцию. Ведь как минимум я неплохо знал Скандинавию и язык, что крайне важно для передвижения по северным странам и дальнейших там переговоров. Да как так вообще можно даже думать?» – размышлял я. Но затем мысли мои стали уходить всё дальше и глубже в философское русло. Тогда я зарассуждал по-другому: «А что мне, вообще, в принципе, с того, что страна наша, да пусть даже хоть целый мир, полетят в тартарары. Если со мной не будет Даши, на кой оно мне вообще всё будет нужно – страна, мир? Каждый же человек в своём сознании – центр вселенной. Он по-своему воспринимает мир, у него свои ценности и мечты, к которым он стремится. А если у него отнять всё, ради чего он жил: любимых людей, возможность реализовать свои мечты и заставить его ежедневно банально выживать, то будет ли он сыт одними лишь идеями? Будет ли продолжать «барахтаться» не пойми для чего? Конечно, нет!» – поймал было себя на мысли я. Но тут почему-то подумал про Клопа. Я же ведь и не догадывался, что он был женат. А сейчас он, по сути, ведь тоже остался совершенно один после смерти жены, но при этом он по-прежнему верен своей стране, ведомству, друзьям. «Зачем? – размышлял я. – К чему ему теперь стремиться, да и ради чего?» И тут меня словно осенило: ну если уж и суждено нам подохнуть, от афганцев ли иль ещё от чего, так лучше подохнуть, но попытаться сделать что-то ради будущего, и ЭТО, эти деяния во благо будущих поколений, и будут ТЕМ, ради чего стоит барахтаться! Сгинуть как таракану, раздавленного тапком, ни для чего, по чужой воле, или выжить и победить, осознавая, что ТЫ подарил новую жизнь как минимум своей стране, а может, и всему континенту? Ты же будешь героем, каких свет не видывал! Про тебя будут слагать песни и восхвалять веками будущие счастливые поколения, наслаждаясь жизнью, солнцем, водой и травой. А можно, конечно, распустить нюни и хоть сразу в петлю и что? Уподобиться таракану? Не-ет, лучше герой, чем таракан при прочих равных. Но сперва, конечно же, Даша, а геройство уж как придётся…

Я совершенно не заметил, как провалился в глубочайший сон. Без снов, без кошмаров. Простой и крепкий сон «вырубил» меня где-то минут через сорок после того, как мы легли.

– Эй, подъём, Родина зовёт! – чья-то рука дёргала меня за плечо. Я, щурясь, приоткрыл один глаз. Меня будил Гоша, а тем временем Ярослав поднимал детей. На улице едва начало рассветать. По моим догадкам, времени было немногим за семь.

Поели. Частично из наших, частично из бабы Зоиных запасов: тушёнку, сухари, чай на колодезной водичке (конечно, не настоящий чай, а некое его подобие из сбора каких-то трав) – невероятно вкусный, а детям старушка дала по стакану молока, от вида которого все городские уже давным-давно отвыкли.

– Мать, – обращался Клоп к старухе, – хороший ты человек… Поехали с нами в Питер, тут ты уже и двух дней не протянешь.

– Нет, милок, не поеду я… – отвечала баба Зоя. И так я тут уже задержалась, пора мне уже и так на покой. Что мне ваш Ленинград, кому я там нужна? – искренне, без толики страха в голосе говорила старушка. – Мне уже девяносто третий годок пошёл, пора мне и так, пора…

Клоп тяжело вздохнул и долго ещё бегал взглядом по столу.

…После недолгого завтрака все поспешно засобирались. Мы с бойцами вышли к Хонде, дабы на свежую голову осмотреть содержимое багажника: не пропал ли ноутбук с данными из «ячейки» для запасного колеса. Удивительно, но из багажника не пропало ничего; Петруччо, видимо, было не до того, чтобы разгребать хлам в поисках чего-то «этакого», либо он просто хотел сделать это позже. Не успел. Под наваленным в багажнике хламом, среди которого помимо домкрата, насоса, щёток и прочего, была и кварцевая, она же ультрафиолетовая, лампа, сухие пайки и, самое главное, десятилитровая канистра с бензином. В целости и сохранности лежал и ноутбук. Я залил все десять литров в бак, ведь бензина там оставалось уже совсем на дне. Теперь приборная панель сообщала мне, что бензина хватит на сто восемьдесят четыре километра. «Это ведь только на полдороги», – напряженно пронеслось у меня в голове. «Надеюсь, Ярослав хотя бы канистрочку из своих добротных запасов мне даст, ну или продаст за тушёнку или…». По сути-то, что бы я мог ещё ему предложить?!

– Поехали к машине Ярослава, – брякнул Клоп, и мы, кликнувши Ярослава из домика, сели в машину. Через минуту тот подошёл, уселся сзади рядом с Гошей, и мы выехали на Ленинградку.

Мы все, кто ехал в машине, были крайне напряжены. Ехали молча. Клоп, сидевший справа от меня, облокотясь правым локтем на дверь и подперши свою грузную голову кистью руки, сосредоточенно смотрел куда-то вперёд. На его лице была заметна явная настороженность, и он совершенно не собирался этого скрывать. Он был погружён в глубочайшее раздумье и даже не замечал, что я то и дело поворачивал голову в его сторону, чтобы заметить хоть какую-то динамику в его мимике. В зеркало же заднего вида я видел, что Гоша тоже был мрачнее тучи. Он перебирал чётки, извлечённые откуда-то из недр своего камуфляжа. Его взгляд был уставлен лишь на перекатывающиеся в его пальцах с чёрными от грязи ногтями керамические шарики. Он что-то бормотал себе под нос, но без голоса, а только лишь губами производил движения, похожие на воспроизведение слов. Ярослав же был не просто напряжён. Он был невероятно напуган: весь бледный, судорожно теребя пальцы рук, он без конца озирался то вправо, то влево. Что ждёт его и его семью? Он ведь – случайная жертва сложившейся ситуации и уж кому-кому, а ему меньше всего сейчас хотелось спасать сколько-то там миллионов людей. Его беспокоило лишь то, что будет с четырьмя людьми: им самим, его детьми и отцом; как они доедут и доедут ли до Питера. И уж почти наверняка на протяжении этих двух, бесконечно тянущихся дней, он беспрестанно проклинал нас за то, что мы втянули его в эту «добровольно-принудительную» операцию по спасению Даши и человечества.

Я прекрасно помнил дорогу до того места, откуда мы вчера без оглядки удирали, бросив там Шкоду Ярослава. Уже совсем рассвело. День обещал быть солнечным и прохладным. Мы ехали по Ленинградке и до нужного нам поворота оставалось ещё километров десять. И чем дальше мы удалялись от деревни, тем всё чаще попадались нам, идущие или едущие на лошадях в попутном направлении, люди. Совсем скоро мы настигли некое подобие организованной колонны, состоящей из тридцати-сорока человек. Они плелись с разнообразными тюками, укутанные во всё самое тёплое, вдоль обочины трассы. Также в начале и в конце «колонны» ехали две лошадиные упряжки. В телегах, которые тащили за собой лошади, сидели самые старые и совсем маленькие дети; человек по десять в каждой телеге. Когда мы поравнялись с «колонной», некоторые из пеших её членов попытались жестами рук остановить нас. Очевидно, они думали, что машина идёт на север и могла бы ещё кого-то взять. Но мы проехали мимо. Кто-то позади громко изрыгнул на нас проклятие и отчаянно махнул рукой. Догнали и обогнали мы ещё несколько похожих «организованных колонн», но на протяжении всего нашего пути поток идущих на север был почти беспрерывным: в «прогалах» между «колоннами» всегда плелись пешком по несколько человек, чаще всего семьями. Хотя, пока мы не свернули с Ленинградки, встретились нам и несколько переполненных легковушек, двигавшихся к северу, и даже одна «ГАЗель», которая чуть ли не скребла по асфальту глушителем – настолько много в неё набилось народу. Видно было не вооружённым взглядом и общее паническое настроение. Люди, шедшие от уже атакованных небольшими группами афганцев деревень с «юга» (со стороны Москвы), белые от страха, наспех собравшие самые необходимые пожитки, рассказывали на ходу выбегающим к ним с расспросами жителям придорожных деревень, что им пришлось пережить. Рассказывали, какие ужасы, вероятно уже сегодня, когда стемнеет, ждут и тех несчастных, до кого исчадья ада ещё не успели добраться. Те, в свою очередь, наспех приняв решение спасаться, покидали свои дома и тоже устремлялись к северу. Сарафанное радио мигом облетало округу, и поток беженцев рос в геометрической прогрессии с каждым часом. Мне, конечно же, вспомнилась наша вылазка к Колокольцевке, но, Боже, как же всё было иначе сейчас, нежели тогда! Казалось бы те же колонны людей, двигающихся прочь от беды, те же надежды, что всё образуется. Но нет, теперь всё было куда печальнее. Если тогда бегством спасались лишь жители прифронтовых населённых пунктов, направляясь в тогда ещё относительно спокойную и стабильную Москву или её окрестности, а регулярная армия, ещё не раздавленная ордами живых мертвецов, кое-как справлялась с удержанием рубежей, то теперь… Теперь «конец «Света» или, если угодно, сама Смерть, холодно дышала в затылок каждому, кто двигался прочь от своих домов. Ведь кто мог, и кто хотел, уже давно покинули свои дома и ушли на север в попытках обрести новую жизнь или хотя бы отсрочку от страшного конца в Петербурге, Архангельске, Мурманске, Петрозоводске и прочих городах севера, до которых смерть, казалось, дойдёт совсем-совсем не скоро или вовсе не дойдёт, остановленная на подступах армией, чудо-тарелкой или волей Божьей. А те же, кто бежал на север теперь, были либо самые бедные крестьяне, не имеющие ни малейшей возможности спастись бегством ранее, либо самые самонадеянные или упрямые, до последнего отказывавшиеся верить в приближение конца. Поэтому-то и колонны, встретившиеся на нашем пути, были не столь многочисленны и технически оснащены, как те, что я наблюдал на трассе М5 полтора года тому назад. Мне стало невыносимо грустно от увиденного, комок подступил к горлу. Я ехал максимально медленно, пытаясь выискать в кучках людей Дашу. Я был уверен, что она где-то среди них и других мыслей даже допускать не хотел. «А если я её не увижу сейчас, до поворота?». «А если… Никаких если!» – в зародыше убил я даже отдалённые мысли подобного характера.

…Я аж вздрогнул от неожиданности, когда меня, погружённого в раздумья и пытающегося высмотреть в бредущих людях Дашу, окликнул Клоп: «Чего ты так плетёшься?» – Впервые за весь путь Клоп глядел на меня, но теперь уже я совершенно не заметил этого. Я бросил взгляд на спидометр. Красная стрелка едва переваливала за отметку тридцать километров в час. Я нажал на газ и мы набрали ещё столько же. «Да я Дашу высматривал, – признался я, – вдруг она среди них» – кивком я указал на очередную группу людей, мимо которых мы проезжали.

– Не волнуйся ты. Сейчас нас в Питер отправишь и поедешь, найдёшь Дашу. Точно найдёшь, не дрейфь! – Клоп улыбнулся и похлопал меня по коленке своей тяжёлой как арматура рукой, похожей больше по размерам на лапу бурого медведя. Я попытался улыбнуться, но получилась, очевидно, какая-то кислая гримаса.

Через семь минут мы уже сворачивали с Ленинградки в сторону зловещего леса. Ещё через пять минут мы увидели впереди справа силуэт синей Шкоды. Подъезжая ближе, мы заметили нескольких собак, снующих возле машины и что-то там раздирающих.

– Вот они – санитары леса! – хмыкнул Клоп. Я сначала подумал, что это собаки, но когда мы были уже в пятидесяти метрах от места X, я разглядел-таки в собаках волков. Они догладывали труп афганца и нехотя, по мере нашего приближения, по одному убегали в лес. Когда я остановился, остальные вышли из машины. Ярослав благополучно её завёл. Тогда я тоже вышел с целью попросить у Ярослава канистрочку бензина, ну или хотя бы половину. Очень робко его попросил об этом. Он несколько секунд молчал, и мне было очевиднее очевидного, что он хотел сказать: «Извини, парень, мне нужнее, у меня дети маленькие», но процедил-таки «хорошо». Я залил чуть больше половины в Хонду. Отдал я Ярославу за его вынужденную щедрость, хоть он и отмахивался, весь свой паёк. Переложили ноутбук с данными в Шкоду. Отдали мы с Гошей им (им с Клопом) и одну рацию. Бойцы поделились боеприпасами и оружием. В итоге на каждого из них пришлось по автомату с четырьмя рожками патронов, два пистолета (один с глушителем) и по нескольку магазинов с патронами к ним. Да, чуть не забыл, ещё и штуки по три ручных гранат на каждого. Всё это добро находилось в громадных рюкзаках, которые Клоп с Гошей всегда держали рядом с собой. Затем на уже двух машинах мы вернулись к бабе Зое за детьми и отцом Ярослава. После того, как все из нового экипажа Клопа расселись по местам: Ярослав за рулём, Клоп справа, дедушка с внуками сзади, после вынужденной двухдневной задержки синяя Шкода вновь взяла курс на Питер, а мы с Гошей, проводив их взглядом, готовы были отправиться на поиски Даши, чтобы, во что бы то ни стало найти её, живую или… Живую!

Баба Зоя, сгорбленная, в дрянном ватнике и с платочком на голове стояла у трассы, положа кисть одной руки на другую, и смотрела вслед уезжающей по направлению к Москве машине. Несколько раз перекрестилась. А я смотрел на светлую старушку в зеркало заднего вида, и мне было невероятно грустно и тошно от того, что, скорее всего, мы её больше никогда не увидим… Такого ощущения, когда смотришь на человека и осознаёшь, что, вероятно, совсем скоро его не станет, мне раньше испытывать не доводилось. Я думал, а может, надо было взять её с собой? Но что ждёт нас самих? Может, и наши часы сочтены? Ещё поживём немножко, до захода солнца, а там… В любом случае невероятным везением и удачей было то, что Гоша согласился ехать со мной. Казалось бы, что ему с этого? Он едва знает и меня и Дашу. Неужели есть ещё такие люди, которые готовы рисковать жизнью даже за судьбу незнакомых людей? Мне казалось это диким, потому что мне никогда не доводилось быть свидетелем такого рода поступков. Только лишь из чьих-то рассказов или из художественного кино я теоретически представлял себе, что подобная самоотверженность возможна. А вдруг у Гоши есть какие-то иные цели? Вдруг мы с Клопом по наивности не догадались о том, что у Гоши есть какие-то свои планы относительно отклонения от уготованного маршрута? «Да о чём это я?! Окстись, Антоша!» – оборвал я дрянную мысль, застлавшую пеленой недоверия мой мозг. «Наивность! – усмехнулся я про себя. – Я-то, может, и наивный, но Клоп! Да они же с ним огонь, воду и медные трубы!» – окончательно убил я в себе зерно подозрительности. Затем я задумался о ближайшем нашем будущем. Я даже и представить не мог, что же может ждать нас через каких-то семь-восемь часов, не говоря уже о дне завтрашнем. Или случится чудо и мы быстро, прямо вот-вот совсем скоро, через десять-двадцать километров встретим Дашу, плетущуюся вдоль обочины, и тогда уже к ночи мы будем в городе на Неве? Мысли путались, а тем временем руки просто делали своё дело: крутили баранку, и мы ехали навстречу неиссякаемому, хоть и не особо густому, потоку людей.

Было, может быть, немногим за десять утра. Солнце слепило нас так, что вести машину было довольно сложно, не говоря уже про выполнение основной задачи. Солнцезащитные очки давно уже не лежали в моём бардачке. Морщась и пытаясь закрыться от слепящего солнца приставленным ко лбу «козырьком» из ладони правой руки, я изо всех сил всматривался в лица идущих вдоль дороги людей.

– Может, остановиться, спросить кого-нибудь? – от чувства безысходности задал я вопрос Гоше. О, насколько же это гадкое чувство, когда пытаешься до последнего надеяться на лучшее, цепляешься за малейшие шансы, но разумом-то понимаешь, что ничего уже не светит, что всё из рук вон плохо… Но мой, пусть и не очень богатый жизненный опыт, всё же призывал меня не поддаваться гадкому чувству. Мне вспомнилось, как однажды, лет пять назад у нас из клетки убежал хомячок. Совсем крохотный, которого Даша подарила мне на мои двадцать пять лет. Не успел он порадовать нас своей беготнёй по клетке и двух суток, как на второе утро я, заглянув в клетку, не увидел там уже полюбившегося питомца. Очевидно, что он с его-то крохотными габаритами (ещё совсем маленький джунгарский хомячок был, дай Бог, три сантиметра в длину и полтора в ширину) просто протиснулся меж прутьев и пустился в вольные бега по квартире. Мы тогда, помню, очень сильно с Дашей расстроились; мало того, что это был живой подарок ко дню моего рождения, так ведь, главное, живое существо, а мы очень трепетно относились к питомцам. Ведь он по глупости-то выскочил на «свободу», но что он стал бы с ней делать? Мы две ночи устраивали на него «облавы»: разбросали по квартире кусочки фруктов на шуршащих пластиковых пакетиках, чтобы, когда он ночью выберется из какого-то неведомого нам своего укрытия, чтобы покушать, зашелестел пакетик и дал нам знать, где же появился наш Хома. Но ни в первую ночь, ни во вторую мы не услышали шелеста, а лишь гулкая тишина стояла в квартире. «Наверное, он залез в какую-нибудь щель, откуда уже не суметь ему выбраться или же пролез под ванной к дыре в полу, куда уходят трубы, и спрыгнул вниз, в дебри коммуникаций. А там, может, разбился, может провалился в подвал, и наверняка уже либо разбился, либо через сутки-двое, так и не найденный, будет загрызен крысами или помрёт от жажды и голода» – так, к сожалению совершенно трезво и логично, рассуждали мы тогда. На всякий случай я предупредил соседей по лестничной клетке и тех, что снизу, что, быть может, покажется он где-то у них в квартире, ведь от стояка, куда собираются с соседних квартир водопроводные трубы, в смежные квартиры полным-полно маленьких ходов, и вполне возможным казалось, что хомячок мог уползти к соседям. Хотя, признаться, мы уже почти смирились с тем, что больше нам Хому не увидать. И дело не в тех грошах, которые уплачены были за тщедушное тельце, покрытое мехом, нет… Дело было в привязанности к тому, кого приручили, и любви к нему. Это может звучать странно, но даже такой маленький, нелепый организм тоже достоин быть любимым и всех хлопот, связанных с попытками найти его. И вот, уже не рассчитывая на поимку беглеца, на следующий после прекращения поисков вечер, услышали мы звонок в дверь… На пороге стоял соседский парнишка и держал в руках таз с истощённым от голода и жажды нашим новоиспечённым питомцем. Трудно было в это поверить, но это было самым радостным событием, которое случилось с нами за последние несколько дней!..

– Толку-то? – прервав мои несколько-секундные воспоминания, которые, как мне показалось, длились десятки минут, возразил Гоша. – Хотя, чем чёрт не шутит… – Гоша глубоко вздохнул. – Ну, тормозни.

Мы остановились в нескольких метрах от движущейся во встречном направлении группки из четырёх человек, я открыл окно.

– Извините! Простите, пожалуйста! – обратился я к пожилому мужчине, скорее всего, отцу семейства: двух девушек и средних лет женщины. – Мы недавно попали в засаду бандитов и мою жену похитил один из них. Это было километрах в пятидесяти отсюда. – Я махнул рукой в сторону Москвы. – Её увезли куда-то в эти края, и мы уже вторые сутки пытаемся её обнаружить… Вам не встречалась ли девушка двадцати семи лет, волосы тёмно-русые, глаза зелёные, в потёртом синем пуховике и белой шапке? – с ходу выдал я. Все четверо в знак отрицания покачали головами.