Чтение онлайн

Толпа нетерпеливо ждет, когда ей позволят увидеть и услышать Франсуа. Он поднимается на трибуну, я поднимаюсь следом, как и вся наша команда. Он произносит свою речь, голос его звучит сдавленно:

– Я благодарю народ Франции, который позволил мне стать президентом Республики. Я знаю, что чувствуют многие из вас: вы перенесли годы испытаний, и нам придется многое исправлять, перестраивать, восстанавливать.

Его выступление продолжается двадцать минут.

– Сегодня мы переживаем великий момент, празднуем победу, которая должна принести нам счастье.

Я не слышу, что он говорит. Или едва слышу. Толпа взволнованно колышется, вопит от счастья в невообразимом единодушии, во всеобщем опьянении.

Внезапно я вижу, как Франсуа отходит к другому краю трибуны, оставив меня одну. Поворачиваю туда голову, смотрю… и вижу, что он обнимает Сеголен Руаяль. У меня искажается лицо, я забыла, что его сейчас показывают крупным планом на гигантских экранах.

Неужели мне изменяет великодушие? Неужели я так мало уверена в себе и так не уверена в нем? Неужели меня по-прежнему мучит сознание своего незаконного положения? Когда он возвращается, я шепотом, на ухо, прошу его поцеловать меня, добавив: “Только обязательно в губы”.

Да, я хочу, чтобы все почувствовали разницу: до меня была женщина, у которой от него четверо детей, а теперь у него другая, с которой он живет, но ведь не две женщины одновременно! Мне уже невыносимо это пресловутое “Олланд и две его женщины”. Я чувствую себя уничтоженной.

Мне даже в голову не приходит, что пресса прочтет эти слова по моим губам и растиражирует их, представив как тяжкую улику в моем процессе, как доказательство того, что я “стремлюсь к единовластию”. Я чувствую себя так, словно меня изнасиловали. Отныне никакая близость уже невозможна, все украдено, даже шепот на ухо…

Мне следовало бы понять, что эта новая жизнь не для меня. Я человек цельный и непосредственный, говорю то, что думаю, поскольку выросла в среде, где ничего ни от кого не скрывают. Это в серале положено прибегать к умолчаниям, расточать улыбки тем, кого презираешь, злословить за спиной. Я этого не умею – и дорого заплачу за свое неумение.

Я страстно люблю мужчину, который больше не может всецело посвятить себя нашей любви, как это было до сих пор. Я привязана к человеку, который, достигнув успеха, отдаляется от меня, я это чувствую. Все переворачивается.

Он, который так упорно добивался меня, ждал столько лет, теперь, став президентом, перестал быть прежним. Да и не может быть прежним. Франсуа возвел стену между нами, и я вижу, что не нужна ему в его политической жизни, что он внезапно очутился где-то далеко. Я думала, что смогу вытерпеть все или почти все, но не это безразличие. Любая женщина нуждается во взгляде любимого человека. И я тоже.

Мне хотелось сохранить независимость, но вот я оказалась в роли первой леди – роли неопределенной, без официального статуса. И мне поневоле придется как-то приноравливаться к этому ярму, только я еще этого не осознаю. К какому новому равновесию мы придем в результате?

Я занималась политической журналистикой. Мы провели вместе несчетные часы в разговорах о нашей общей страсти. Долгие годы все делили пополам. Политика – это и моя жизнь тоже. Она сплотила нас еще до того, как родилась любовь. И вот я должна отринуть эту часть своего существа, с мясом оторвать себя от своего дела.

Очутившись в Елисейском дворце, я приучаю себя не вторгаться в область политики. Ни словом, ни делом не участвовать в делах власти. Я даже не знаю, где расположены кабинеты советников. Называю “Берлинской стеной” дверь, отделяющую “крыло мадам” от остальных помещений Дворца. В этих стенах выражаются именно так – “Дворец”, а не Елисейский дворец. Я к этому так и не привыкла. Один-единственный раз я присутствовала на совещании вместе с советниками “по другую сторону стены”. Тогда обсуждалась подготовка женского праздника 8 марта. Присутствующие на все лады расхвалили мои предложения – и ни одно из них не было принято.

Тревога начала мучить меня уже во время избирательной кампании. С самого начала я не находила себе места. Вдруг стала набирать вес, на лице выступили пятна экземы, шею регулярно сводила судорога, мимика исказилась. Мой стресс был очевиден, мне казалось, что за несколько месяцев я постарела на много лет. Трудно представить себе дикое напряжение предвыборной кампании, агрессивные вспышки фотоаппаратов, когда ты к ним не готова. Почему я воспринимала все это так болезненно?

Меня злила собственная уязвимость. Но сегодня я понимаю ее причины. С самого начала кампании Франсуа постоянно держал меня в подвешенном состоянии своей ложью, своими тайнами и увертками. Он не мог внятно объяснить мне, что хочет установить дистанцию между нами в некоторых сферах. И поэтому действовал, как обычно, на свой манер – вел себя как ни в чем не бывало, прибегая к умолчаниям, экивокам и лжи. Сколько раз я узнавала от его команды то, что он должен был сам мне рассказать! Иногда мне приходилось скрываться от него, брать тайм-аут для короткой передышки, чтобы вновь обрести доверие.

Мы с ним были парой, но эта пара находилась в экстраординарной ситуации, на полпути к президентству Республики. Я воображала, что мы будем спаяны воедино, как это было все прежние годы, во время его “перехода через пустыню”. Но стоило ему выйти на орбиту, наше столь нерушимое единство распалось. Его взгляд устремлен в иные горизонты, он все реже замечает меня рядом с собой. Тогда как для меня важен только он – не его победа, а только он. Моя великая любовь.

Пора покидать площадь Бастилии. Министр внутренних дел боится инцидентов: по краям площади кое-где уже начинаются стычки. Мы возвращаемся в свою квартиру на улице Коши. На протяжении всего пути нам сигналят машины, Франсуа машет им, опустив стекло. Свора мотожурналистов упорно преследует нас. У подъезда нашего дома царит настоящее безумие. Улица забита десятками репортеров и фотографов, телевидение снимает нас в прямом эфире.

Жизнь – наша жизнь – действительно скоро должна измениться. Я далека от эйфории. Испытываю всего лишь радостное возбуждение. Гляжу на происходящее как бы со стороны, словно я посторонний свидетель, зрительница, но никак не участница этого действа.

А для Франсуа этот безумный бег еще далеко не окончен. Уже на следующий день он устраивает совещание за совещанием, готовя состав нового правительства. Мне он доверительно сообщает имя премьера и еще нескольких министров. Но мой опыт политической обозревательницы подсказывает, что этот список будет меняться до последнего момента.

Осмеливаюсь подсказать ему имя, которое не будет принято во внимание. Речь идет о директрисе журнала “Эль”, она могла бы возглавить министерство прав женщин. Франсуа отвечает:

– Не могу подложить такую свинью Жисберу [25] .

Франц-Оливье Жисбер, в ту пору директор журнала “Пуэн”, – близкий друг директрисы “Эль”. В представлении Франсуа, знающего эту проблему не понаслышке, поскольку он сам с ней сталкивался, Франц-Оливье Жисбер воспринял бы карьерный скачок своей подруги как личное оскорбление. Ох уж эта солидарность мачо!

Я подвергаю сомнению еще несколько имен, которые он называет, но и это не принимается во внимание. Половина намеченных кандидатов в министры мне вообще неизвестна. Они возникли из недр СП, радикалов или “зеленых”. Их назначение – результат аппаратных игр, сложной перетасовки кадров. Некоторые женщины выбраны просто “по каталогу”. Заявления о том, что мы составляли список членов правительства вдвоем, как это утверждала пресса со свойственной ей самоуверенностью, просто бессмысленны. Франсуа не поддается ничьему влиянию. Вернувшись домой на улицу Коши, он продолжает названивать одному, другому, третьему. Несколько раз я его предупреждаю, что мне слышны его разговоры из окна спальни, поскольку он стоит на балконе. Все соседи, стоит им навострить уши, могут их услышать! Служба безопасности обыскивает квартиру сверху донизу, проверяя, нет ли в ней “жучков” и не грозит ли новому президенту какая-нибудь опасность. Широкое окно внушает им беспокойство: из многих домов напротив видна комната, и нам рекомендуют заменить обычные стекла на пуленепробиваемые. Такая операция стоит многие десятки тысяч евро. Франсуа отказывается: это не соответствует его представлениям о нормальном президентстве.