Чтение онлайн

В Мали наложили запрет на усыновление детей иностранцами. Я твердо решила вступить в переговоры с правительством, которое аннулировало уже полученные шестьюдесятью двумя французскими семьями разрешения на усыновление. Новый закон отменил предыдущий, и семьи лишились надежды на появление у них малыша. Во Франции незадолго до моего отъезда ко мне несколько раз обращались представители “усыновителей детей из Мали”. Я видела, что они в отчаянии, и обещала помочь, заручившись согласием президента. Но, прибыв на место, поняла: нужно ждать выборов в Мали. Позднее я вернулась к этому вопросу вместе с супругой нового президента. Дело сдвинулось с места. Не сразу, но сдвинулось. Семьи до сих пор со мной на связи. Очень надеюсь, что у них все получится… Перед самым отъездом из Мали была созвана пресс-конференция. Мадам Траоре задали вопрос об участии Франции в малийских делах. Последовал взрывоопасный ответ: “Когда мужчина ложится спать, у него нет готового решения. Он его принимает вместе с той, что рядом с ним. А та, что с ним спит, это как раз Валери”. И аудитория действительно взорвалась… от хохота. В Мали эмоции бьют через край. Я понимала Франсуа, когда он как главнокомандующий отправился в Мали после начала военной операции. Но не тогда, когда он заявил, что “это был самый прекрасный день в его политической жизни”. Не прошло и минуты, как я отправила ему эсэмэску с упреками: “Если самый прекрасный день в твоей политической жизни – не тот, когда тебя избрали президентом, значит, это была ошибка”. Да, я с ним не церемонилась, это правда. Но кто еще посмел бы сказать правду ему, вечно окруженному льстецами и подхалимами? Боюсь, никто. Отныне он не желал слушать критику. Следовало молчать, чтобы не получить взбучку.

Приближалось лето 2014 года, когда, по слухам, чета Олланд – Гайе собиралась официально обнародовать свои отношения. Они по-прежнему встречались. Франсуа, работая на опережение, написал мне, что все это неправда, что там все кончено, что он хочет вернуть меня, что эта девушка ничего для него не значит. В общем, завел обычную песню неверных мужей.

Каждый день он просил меня о встрече. Его упорство не ослабевало. Я перестала отвечать. Неспособность разобраться, где правда, а где ложь, мешала мне вновь взрастить в душе зерно доверия к людям, без которого – теперь я это знала точно – любые отношения заходят в тупик.

Франсуа в третий раз пообещал мне сделать публичное заявление, что у него нет связи с актрисой. И в третий раз не сделал. Погнался за двумя зайцами, боясь остаться в одиночестве? Не хотел рвать со мной окончательно, потому что не знал, чего ждать от меня, когда я стану свободной? Наконец 12 августа, в день своего шестидесятилетия, он опроверг слухи о скорой свадьбе. В тот же день предложил мне вернуться к нему. И прибавил: “Тебе решать, сказать мне “да” или “нет”.

Я должна перевернуть страницу. Каждый день я повторяла заученную наизусть потрясающую фразу Тахара Бен Желлуна: “Молчание любимого человека – это тихое преступление”, – и держалась. Кто из нас двоих больше страдает? Неизвестно. Он старался разузнать обо мне у друзей или у моего сына, с которым по-прежнему общался. Он у них выведывал, что я делаю, с кем встречаюсь, о чем думаю. Расспрашивал всех подряд, чтобы выяснить, почему я не хочу его видеть.

Когда мы впервые встретились после заявления о разрыве, он сказал:

– Не буду говорить о твоей книге: не хочу, чтобы ты решила, будто я из-за нее к тебе возвращаюсь.

Ничего не хочу знать ни о его жизни, ни о том, что происходит в Елисейском дворце. Не включаю телевизор, не читаю газет. Попадающиеся по дороге киоски кажутся мне источниками радиации, объектами, представляющими для меня опасность.

Я замкнулась в узком мирке, в хрупкой капсуле. Пытаюсь бороться, но энергия отчаяния первых дней уже иссякла. Кажется, это называется двойным ударом. Когда первый удар оказался недостаточно болезненным. Тогда наносят второй. Туда-сюда. Две пощечины. С одной стороны, потом с другой. Не успеешь подняться, как на тебя кидаются снова.

Франсуа причинил мне столько боли! И все же иногда мне его не хватает, это правда. Мне не хватает прошлого, нашей любви, не хватает нашей беззаботной страсти, часов, когда все казалось таким простым, когда краски были ярки, а воздух невесом. Но прошлое никогда не возвращается. Или налетает жестокими порывами, разметающими в прах: прошлое не желает умирать, особенно то, до Елисейского дворца, когда Франсуа был другим. Вернее, когда был самим собой.

Его послания говорили о любви. Он писал, что я – вся его жизнь и без меня он ничего не может. Это искренне? Он верил в то, что писал? Или это всего лишь последний каприз мужчины, который ненавидит проигрывать? Он писал, что вновь завоюет меня, но разве я президентский пост? Теперь-то я хорошо его знаю: если он сумеет меня вернуть, совершить немыслимое, то тогда ему, вполне вероятно, удастся вновь завоевать сердца французов, ведь сейчас он самый непопулярный президент за всю историю Пятой республики.

Мое доверие к нему умерло. Что касается французов, тут совсем другое дело. Могу засвидетельствовать: власть изменилась. Я не узнаю того Франсуа, которого страстно любила, в человеке, с презрением относящемся к своим соратникам, как еще недавно относился ко мне. Я видела, как день ото дня под бременем ответственности он становился все более бесчеловечным, как он постепенно хмелел от власти, теряя способность сопереживать. Однажды он ужинал со своей личной гвардией – сокурсниками по Национальной школе управления, и я была потрясена: оказалось, они тридцать лет ждали власти. И теперь, получив ее, почувствовали себя полубогами и пыжились от высокомерия.

В другой раз во время прогулки он заговорил о Лоране Фабиусе. Фабиус – министр иностранных дел в его правительстве. В 1984 году, когда ему было 37 лет, он стал самым молодым премьер-министром Франции. Так вот, Франсуа произнес:

– Для него это просто ужасно, жизнь не удалась.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что он никогда не был президентом.

– Но это же не значит, что его жизнь не удалась! По-моему, он доволен тем, что делает, и счастлив со своей подругой. А ты счастлив?

– Нет.

Дни текли медленно, ритм им задавали приходившие от президента эсэмэски. Я не могла удержаться и читала их. Первую, третью, пятую. В конце концов сдалась. Ответила на последнее послание. Он тут же отреагировал. Все вновь пошло по кругу и завершилось тем же, чем началось. Я устала от бесконечной переписки, которая ни к чему не привела. Его слова теперь не имели для меня никакого значения. Я снова положила этому конец. Интересно, до каких пор? Мне хотелось оказаться как можно дальше от Франсуа и от Елисейского дворца, который я объезжала стороной, даже если приходилось делать изрядный крюк.

Я была готова уехать куда глаза глядят, лишь бы не оставаться больше в этой обители печали. Мне позвонили из “Пари-Матч” и спросили, не соглашусь ли я отправиться в Нигерию, по следам школьниц, похищенных сектой “Боко харам”, и написать репортаж. Каждый день я старалась привлечь внимание к их судьбе всеми доступными мне средствами, чаще всего при помощи моего аккуанта в Твиттере или медийных акций. Я приняла предложение моей редакции уехать в тот же час, в ту же минуту, когда это будет необходимо. Но проект натолкнулся на визовую преграду. Нигерия в визах отказала.

Хотя я не так давно вернулась из Демократической Республики Конго, где вместе с доктором Муквеге оказывала поддержку бездомным детям и женщинам – жертвам сексуального насилия, у меня появилась мысль снова туда отправиться, и это придало мне сил. Встреча с обездоленными людьми заставляет думать о главном: так было и во время моей поездки на Гаити с представителями ассоциации “Народная помощь”.

Бывает, что гуманитарная акция подвергается критике и это обсуждается в СМИ. Кто прав, кто неправ? Несколько лет назад по поручению “Пари-Матч” я сопровождала певицу Барбару Хендрикс, когда она отправилась в Эфиопию, в лагерь беженцев. Эта обаятельная, удивительно талантливая женщина использовала свою известность для осуществления гуманитарной миссии. Она родилась в Америке времен сегрегации, оставившей в ее сердце неизгладимый след. Унижение она превратила в силу. Я была потрясена ее даром убеждения, способным уничтожить любые препятствия. Мне, как и ей, чужда идея, что ребенок рождается без малейших шансов выкарабкаться.

Опыт пребывания в статусе первой леди еще больше убедил меня в полезности таких путешествий. Когда команда прибывает на место, энергия людей собирается воедино и, словно луч прожектора, выявляет проблему.

Ко мне пришли руководители программы “Движение против голода”. Мы обсуждали запланированную до конца года поездку в зону военных действий. Как и в Нигерии, бои в Конго меня не пугали. Возможно, я просто неразумная. Моя жизнь во многом потеряла смысл. Что было бы со мной, если бы не мои дети? Но чтобы найти свою дорогу, не грех немного рискнуть.