Чтение онлайн

Таковы суть — неужели нам следовало бы написать были? черты идеального государства и идеального человека, поисками чего был занят Сократ, когда хотел найти значение такой ценности, как справедливость.

Одинокий человек живет в скромной комнате в окруженной высокими холмами небольшой деревушке у моря. Кровать, столик с тазом для умывания, диван, большой стол и стул. Днем — если жестокая мигрень не вынуждает оставаться в постели, — он предпринимает долгие прогулки в лес и вдоль берега моря. Вечером, в своей оторванности от мира, при скудном свете керосиновой лампы, едва выхватывающем из темноты его рабочее место, Ницше пишет заметки и письма. 2 июля 1885 года он пишет одному далекому другу:

«Наше время, вообще говоря, безмерно поверхностно, и я достаточно часто стыжусь, что уже так много сказал publice [публично] такого, что ни в какое время, даже в куда более ценные и глубокие времена, не было бы услышано “публикой”. Нельзя не нанести вреда инстинктам и вкусу среди “свободы печати и свободы бесстыдства” нашего века. Я обращаюсь к образам Данте и Спинозы, которые лучше справлялись с участью одиночки. Правда, в отличие от меня, они придерживались такого образа мыслей, который позволял им выносить одиночество; наконец, для всех тех, кто сколько-нибудь разделял компанию с “Богом”, еще вовсе не существовало того, что я понимаю под “одиночеством”». Он смотрит в окно и видит стену тьмы и свое зеркальное отражение, обмакивает перо в чернильницу и добавляет еще одну фразу: «У меня теперь в жизни единственное желание: чтобы со всеми вещами дело обстояло иначе, чем я их постигаю, и чтобы кто-нибудь сделал мои “истины” недостоверными».

Да, это так. Быть одному еще не значит быть в одиночестве. Имея далеких друзей — тем более. Но кроме того, есть друзья, которые никогда не покидают тебя и с которыми всегда можно беседовать о чем-нибудь путном. Книги. Данте. Спиноза. Гёте. Но и они бы не понимали меня. Настоящей дружбы, родства душ — этого и с ними не удалось бы достигнуть. Я их понимаю, они меня — нет. Столь же мало понимает меня нынешний век. Я пришел слишком рано. Одиночество. У меня нет выбора. Что сказал Лютер, когда вынужден был защищаться? «На том стою, и не могу иначе». Ах, Лютер. Писать — уж это он умел. Сравнить его мастерство с убожеством нынешнего богословского сброда. Бумагомаратели! Образованные филистеры! Лютер — он любил драматизм. Внимание, слава — это же грандиозно. Папская тиара, власть. Кто ищет публичной славы, всегда к ней стремится. «Bene qui latuit, bene vixit», Tristia [Скорби, IV, 4, 25] Овидия. — А студенты должны были это переводить: «Кто прожил уединенно, прожил во благе». Они ничего не поняли. Публичность! Газета! Это их Валгалла. Что я еще тогда сказал? «Вместо утренней молитвы вы читаете газету». Им понравилось. Этого они тоже не поняли. Таковы образованные. А я читал им лекции об Образовании, где разъяснял, что никто бы не стремился к Образованию, если бы понимал, как невероятно мало число действительно образованных людей и как мало их вообще может быть. У людей бесчисленное количество способов делать себя дураками. Гордое слово Bildung [образование/воспитание] лишено всякого смысла; оно всего лишь разукрашенная, пустая кукла. Пользу провозгласили важнейшей целью жизни. Зарабатывать больше, желательно же — еще больше. И я, возложивший на себя благородную задачу воспитания молодежной элиты, довел свой труд до такого низкого уровня, чтобы формировать courante [годных к обращению] людей. Всё должно было бы стать courant, сиюминутным, приспособленным, ходовым, прежде всего не инаким, не трудным, не тяжелым, привычным, лучше всего — привычным. Только так можно было бы быстрее всего заработать, только так каждый был бы счастлив. Не так сложно, господин профессор! Пожалуйста! Ведь всякое образование, которое ведет к одиночеству, где речь идет не о деньгах и приобретении, которое требует времени, образование, нацеленное на создание собственного Я, было бы «hoheren Egoismus» [«в высшей степени эгоизмом»], было бы «unsittlichen Bildungsepikureismus» [«безнравственным образовательным эпикурейством»]. Комедия, если бы это не было трагедией. Университеты. В 25 лет стать профессором. Хорошо еще, семь лет спустя я от всего этого отказался. Мигрень. Эти адские боли всё же принесли какую-то пользу, ни Верситет наш испорчен. Люди, годные к обращению. Вот где они сидят. Вот где их формируют. Конформируют. Новая дефиниция наилучшего. Приспосабливаться. К деньгам и публике, разумеется. Интеллектуалам не спасти мир. Да это и не нужно. Ведь мир погибает. Они способны только ускорить гибель. И писать они тоже уже не могут. Пусть они улучшат свой стиль. Тогда улучшится и их мышление. И что? Я живу, как Овидий, в изгнании, которое я сам себе выбрал. Пишу книги, которых никто не читает. Я открыл истину, которая никому не понятна. Мне сорок лет и я чувствую себя стариком. Как будто никогда не состарюсь. В моей истине кроется мое одиночество. Я никогда не позволял себе идти на уступки. Всегда оставался верен чистому мышлению. Паскаль. Конечно, помешанный на самобичевании. Но блестящий и истинный. Мошенничество. В нынешнем христианстве сплошное мошенничество. Добродетели — лицемерие, и усердное послушание сходит за благочестие. К Паскалю я отношусь с уважением. «Toute notre dignite consiste donc en la pensee» [ «Всё наше достоинство заключается в мысли»]. Безусловно. Совершенно верно. У меня нет другого выбора, кроме как думать и впредь. Оставаться этому верным. Смотреть прямо в глаза действительности. Сократ. С него всё началось. Данте, Спиноза, Паскаль, Гёте! Хотя веймарский гений и был язычником, своей глубокой симпатией к морали Евангелий он принадлежал к их числу. К одиноким вместе с их Богом. Если они одиноки, то я еще более одинок. Мое время еще придет. Гёте. Более европеец, чем немец. И поэтому великий человек. «Unser ganzes Kunststuck besteht darin, dass wir unsere Existenz aufgeben, um zu existieren» [ «Весь наш фокус состоит в том, что мы отрекаемся от нашего существования, чтобы существовать»]. Блестяще сформулировано, но неверно, мой дорогой Гёте. Повседневное, телесное существование, и ничто иное. В этом всё. То, что после него, и то, что сверх него, где тоже ничто. Ничто! Вот оно, ключевое слово моей истины. Нигилизм. Нет непреходящих, универсальных, вневременных ценностей, ибо нет никакого безвременья, никакой трансценденции. Ибо там — пусто. Великая пустота. Ни истины, ни красоты, ни добра. Я существую. В этом всё. Есть только моя истина, моя красота, моя мораль, моя справедливость. Каждому своё. Как угодно. Нигилизм. Он уже на пороге, но всё еще никто не понимает последствий. Дамы и господа! Истины не существует. Иникогда не существовало. Но вас пытались убедить в обратном, потому что без вашей религии, вашей морали, ваших метафизических пут вы со всей вашей доморощенной нравственностью вели бы себя как животные. Лекции бесполезны. Вы их не слушаете, а понимаете еще меньше. Величайший секрет нигилизма. Смысла больше не существует. Только бессмыслица! Ибо всё, что могло бы сообщить смысл человеческому существованию, все ценности, которыми руководствуется человек, так как они универсальны и вечны, вместе с вечностью исчезли в этом Великом Ничто. Нет мира идей. Есть только природа. Оставайся верен своему телу, своим инстинктам, своим побуждениям, своему хаосу. Всё дозволено, потому что ничто не стоит над нами. Безграничная свобода без всякого смысла. Такова жизнь. Сократовский идеал человеческого достоинства был idee fixe. Единственные идеи, которые действительно продолжают жить. И всегда должны были бы жить. Ибо что станут делать эти ungebildete Gebildeten [необразованные образованные], утратив высшие ценности? Утратив смысл жизни? Появятся новые божки. В каждом сообществе свой собственный божок, своя собственная idee fixe. Божок националистам, божок социалистам, божок капиталистам, божок рационалистам. Каждому свой божок. Евреи будут их ненавидеть. Рядом с каждым божком по козлику отпущения. Поразительно, что человек не может обходится без абсолюта. Мой человек был бы другим. Ubermensch [Сверхчеловек]. Он не нуждается в абсолюте. У него достаточно сил, чтобы принять бессмысленное. Он побеждает не других, а самого себя. Я освободился. Они — нет. Они не доросли до свободы. Свобода для них — проклятие. Уже Сократ понимал это. Теплый полдень в Пирее. Эту прославленную беседу я читал по-гречески со студентами. Справедливое государство, философ троне, и вслед за этим дискуссия об упадке идеального государства. При олигархии, с властью богатых, народ, бедняки восстают и устанавливают демократию. Каждый теперь свободен, каждый может говорить что хочет и устраивать жизнь по своему усмотрению. Принуждения больше не существует, а без принуждения первым делом исчезает образование. С устранением образования исчезают и добродетели. И вот великолепный пассаж: «Душу, избавленную и очищенную от прежних ее добродетелей, захватят и посвятят в последние таинства новые господа: Наглость, Разнузданность, Расточительность и Бесстыдство, великолепно украшенные, увенчанные венками и сопровождаемые многими толпами. И те будут петь им хвалу и называть милейшими именами: наглость — благовоспитанностью, разнузданность — свободою, расточительность — великодушием, бесстыдство — мужественностью». Рука Платона. А затем, на следующей странице, тирада против свободы: демократическое государство, обуреваемое жаждой свободы, теряет всякое чувство меры: «Стоит гражданам почувствовать хотя бы видимость принуждения, их это уже раздражает. Они просто не могут его выносить! И каков же конец всему этому? Ты знаешь, вероятно, не хуже меня. Они перестают считаться с законами, писаными или неписаными, чтобы вообще никогда не иметь над собой господина». К счастью, ничего не забыл. Единственный способ постичь текст — это его перевести. И после эпохи свободы люди, уставшие от нее, приветствуют диктатуру. В одном я с этим греком согласен. В конце концов свобода становится для человека обузой. Лучше подчиняться. Точно. Нет, Сократ не был глупцом. Propositio 1: Без аристократии духа демократия гибнет от собственной же свободы. Demonstratio: Возьми наше время. Образование исчезает, добродетели исчезают, аристократизм исчезает, искусство различения исчезает, тишина исчезает, vita contemplativa [созерцательная жизнь] исчезает, дух исчезает, мораль исчезает, принцип ты должен исчезает. Propositio 2: Вышеупомянутое неизбежно. Demonstratio: Стремление Сократа к истине. Только истина должна быть весомой. Так вот, вера в абсолютное — ложь. Исследовано и доказано. Логика, господа. Прошу вас, немного логики. Никакой трансценденции не существует! Вечности не существует! Непреходящего не существует. Вы с ним не сталкивались, я с ним не сталкивался, никто с ним не сталкивался. Так что нет никаких непреходящих ценностей. Так что нет никакого универсального идеального образа человека, к достижению которого каждый должен стремиться. Вы можете снова быть верными земле и природе. Всё дозволено. Вы приговорены к свободе. Nichts ist wahr, alles ist erlaubt. Versteht man mich? Hat man mich verstanden?! [Ничто не истинно, всё дозволено. Меня понимают? Меня поняли?!] Это неизбежно, Сократ, неизбежно: расчеловечивание природы и оприродывание человека. После свободы — террор. Я это знаю. И искусство это знает. Ах да, Бог. Да, искусство тоже исчезнет. Divina commedia, картины Рафаэля, фрески Микеланджело. Всё исчезнет. Величайшие творения искусства прославляли религиозные и философские заблуждения человечества, они верили в абсолютную истину этих идей. С концом этой веры никогда уже не будет расцвета искусства, и эти творения утратят свое значение. А музыка? Твоя музыка? Два года как ты уже умер. Два. Или семь. Потому что в последние пять лет твоей жизни мы с тобой не обменялись ни одним словом. Наша дружба умерла. Ты умер. Я умер. Души не существует, но если я когда-либо имел душу, то тогда она умерла. Из-за тебя. Только тебя я любил. И никого другого. Пусть этого никогда больше не будет. Один раз умереть от любви вполне достаточно. Это была настоящая дружба. Manner-freundschaft [Мужская дружба]. Я тебя понимал, и ты меня понимал. И как часто мы не бьши вместе? Сколько наших планов так никогда и не исполнилось? Сколь многого я для тебя так и не сделал? Мои коллеги стали меня ненавидеть, потому что я провозгласил тебя гением. Но я всегда был тебе вереи Верен, как Елизавета Тангейзеру, Сента — Голландцу, Эльза — Лоэнгрину, Брюнгильда — Вотану, Курвенал — Тристану. А ты Почему ты должен был меня предать? Ты прокрался обратно к христианству и вновь бросился в объятья проклятой Римской церкви. От моей истины ты отрекся. Ты не должен был бы этого делать. Не ты. Всё мог бы я простить тебе. Твои трезы об этом глупом народе, твое глупое юдофобство, твое тщеславие, твою страсть к роскоши, твою жажду славы. Всё, но только не провозглашение лжи, которую я, я разоблачил. Ты никогда не был достаточно силен, чтобы достичь духовной свободы. Мир был для тебя важен. Именно из-за своей алчности, своей жажды славы, своего юдофобства и национализма ты меня предал. Ты не смог сохранить верность. Ты не мог выносить критику, и тебе приятны были воскурения, которыми окутывал тебя твой тесть. Я любил тебя. Я был тебе верен. Почему мне пришлось стать твоим злейшим противником? Почему мне пришлось убить свою любовь к тебе? К тебе и к твоему божественному искусству. Ты хотел быть чревовещателем Бога. Спасителем! А я? Что поведал тебе мой врач? Что я стал сумасшедшим из-за чрезмерного онанизма? И что я педераст? Не что иное, как проекция, мой дорогой. Проекция. Ну ничего. Прошло. Всё прошло. Холодно здесь. Мне холодно жить. Я чувствую себя мертвым. Кругом всё мертво. Абсолютной истины не существует. Любви не существует. И это хорошо. Только твоя любовь сделала бы мои истины недостоверными. Твоя любовь стала бы для меня вечной. С твоей любовью всё, что для меня мертво, казалось бы мне живым. Seht ihr’s Freunde? Seht ihr’s nicht? [Вам ясно, друзья? Не ясно?] Голова раскалывается. Нужно лечь.

Эпоха Ницше — «nachdem der alte Gott abgedankt ist, werde ich von nun an die Welt regieren» [«после того как старый Бог отрекся, отныне я буду править миром»],— эпоха нигилизма, манифестировала себя намного раньше, чем сам Ницше в состоянии был предвидеть. Через четырнадцать лет после его смерти разразилась Первая мировая война. Европа подпала под власть фашизма, коммунизма и национал-социализма. Пришла Вторая мировая война. Оргия насилия восторжествовала над истиной, добром, красотой. К культурному идеалу относились с презрением. Десятки миллионов людей приветствовали насилие, восхищались им и способствовали ему. Десятки миллионов жизней были уничтожены. Нигилизм всегда и неминуемо заканчивается насилием и уничтожением.

Нигилизм — и ясный анализ Ницше исключает здесь какие бы то ни было недоразумения — начинается тогда, когда у человеческого существования похищена возможность возвыситься над своей животной природой. Похищены как вечность, так и дух, который наделяет человека благородством, превращающим его в образ универсальных и вневременных ценностей. С этого похищения начинается Umwertung aller Werte [переоценка всех ценностей] и предвещаемое Сократом обращение всех значений. Свобода из простора, необходимого человеку для упрочения человеческого достоинства — трудная и трагичная свобода, — превращается в потерю этого достоинства ради возвеличения животного идеала всё дозволено. Смысл более неведом, он вытесняется целью. Приятно и нравится вытесняют знание добра и зла. Поскольку неизменное не существует, всё должно быть сейчас, новым, и быстро. И никто не может знать что-либо лучше других, так что все правы. И все одинаковы, и поэтому то, что трудно, недемократично. Искусство становится развлечением, и важно только то, что известно всем. Высказывание Грасиана, что вес материальный указывает цену золоту, моральный — личности, обращается в свою противоположность. Мораль? Каждому — свою собственную мораль! Воцаряется материальное, и из всех божков, которые корчат из себя невесть что, золото — верховный божок. Что хорошо для золота, хорошо для тебя. Будь courant, годным для обращения, приспосабливайся! Всё, что делает тебя богаче, на пользу; что или кто неприятно, не нравится, с тем должно быть покончено. Каждый за себя, и ни один за всех.

Нигилизм массового общества, как рак, захватывает и разрушает культуру, соединительную ткань общества. То, что остается без этой соединительной ткани, бесконечное скопление отдельных существ, которые, Не объединенные никакой универсальной ценностью и совращенные правилом «я свободен, стало быть, всё досолено», в конце концов уничтожат друг друга. В какой мере разросшийся бурьян нигилизма заглушает западное общество, каждый должен решать для себя. Гораздо важнее вопрос: откуда приходит этот нигилизм?

Целостность — это способность осознавать свою ответственность. После войны Альбер Камю, в силу своей интеллектуальной ответственности, осознал, что интеллектуалы, подобно ему вышедшие из школы нигилизма, были ответственны за разрушительный потоп, затопивший Запад. Ибо они последовательно подкапывали фундамент, на котором была возведена дамба культуры: вечные ценности, не подвластное времени различие между добром и злом. Отсюда его сдержанный, но убедительный вклад в разговор у Андре Мальро: «Разве не все мы несем ответственность за недостаток ценностей? Разве не именно мы должны были бы открыто заявить, что заблуждались, что моральные ценности действительно существуют и что мы будем делать всё необходимое, чтобы утверждать и разъяснять их? Разве это не было бы началом некоторой надежды?» Еще во время войны он записал в том же дневнике: «Может ли человек собственными силами создать свои собственные ценности? В этом заключается вся проблема». Убеждение, высказанное им на встрече с Мальро, Сартром, Шпербером и Кёстлером, не что иное, как ответ на этот вопрос. Нет, ради человеческого достоинства свободный индивидуум не имеет права отрицать универсальные, неподвластные времени ценности. Именно интеллектуалы должны противостоять подобному нигилизму. Не всё дозволено. Свобода человека, в соответствии с его сущностью, относительна и подчинена непреходящему, никогда полностью не реализуемому идеалу человеческого достоинства. Кроме того, при абсолютной свободе не может существовать никакое право. Есть абсолютные ценности, которые над нами и которые для каждого обязательны. Тот, кто сегодня всё еще защищает нигилизм или релятивизм, моральный пигмей, беспомощный перед насилием и массовыми убийствами.

Камю знал, что для интеллектуала единственным оправданием его существования является принятие на себя ответственности за мир идей, за аристократизм духа. Первейшая обязанность интеллектуала как стража культуры состоит в том, чтобы показывать и публично отстаивать всё лучшее в человеческой жизни. Распространять осознание ценностей, вырабатывать понимание, устанавливать различия, оберегать значение слов. Пусть не для того, чтобы как можно быстрее изменить мир. Но разве не достижение публично показать, что ложь это ложь и что ни власть, ни слава не могут ложь возвысить до истины?

Если миллионы людей могут верить в нигилизм, значит, хранители культурного наследия отказались от своей миссии или даже совершили предательство. Жаловаться на капитализм, коммерцию или поверхностность и в то Же время поддерживать всё это, продолжая чирикать, что, мол, нет ничего ни вневременного, ни универсального, поскольку всё относительно. Не спрашивай, как правильно жить. Делай то, что приятно и нравится. На свое усмотрение. Ты ничего не знаешь. Неважно. Всё одинаково, везде всё одно и то же. Anything goes, you see [Всё, знаешь, годится]. Не забивай себе голову, life is easy [не усложняй себе жизнь]. Не принимай всё всерьез, немного иронии! Не надо различий, мы не будем делать различий. Ведь делать различия — это же элитарно. А элитарное — это неверно, потому что недемократично, и мы против этого, потому что мы против фашизма.

Это предательство культурного наследия par excellence: аристократии духа, стремления к наилучшему. Интеллектуальная целостность, к сожалению, в высшей степени элитарное свойство.

В Пирее, гавани близ Афин, в тот теплый послеполуденный час, Сократ и его друзья уже пришли к пониманию, что свобода, если ее абсолютизируют, по существу извращается и никогда не может быть основанием для построения идеального общества. Абсолютная свобода всегда впадает в бесправие, а бесправие влечет за собою Убийство. Не свобода, а справедливость должна служить незыблемым основанием. Но поскольку справедливость не может существовать без мудрости, без понимания добра, истины и красоты, справедливое общество нуждается в руководстве, коему ведомы самые высокие истины. «Если не будут царствовать философы, не будет конца бедам, опустошающим человечество».

Знаменательно для XX столетия как эпохи — эпохи, начавшейся Первой мировой войной и, несмотря на все сообщения, до сих пор не закончившейся, — исполнение сократовского идеала: философ воцаряется во главе государства, интеллектуалы обретают столь горячо желанную политическую власть. И в то время пока этот идеал медленно, но верно обретает форму, Томас Манн пишет в долгие годы войны свои Betrachtungen eines Unpolitischen [Размышления аполитичного] (1918), где страстно сражается против того, что он называет «политизированием духа». В 1927 году Жюльен Бенда публикует книгу La Trahison des Clercs [Предательство интеллектуалов]. Ставший классическим, его анализ предательства интеллектуалов основывается на сформулированной Томасом Манном мысли, что сфера духа должна сохранять свою независимость.