Чтение онлайн

Иосиф, учит эта история, должен направлять свою жизнь «Gottessorge» [«заботой о Боге»].

Когда в январе 1943 года Томас Манн заканчивает свое повествование, Европа находится во власти тех, кто не желает знать о «Gottessorge» [«заботе о Боге»]. Они следуют другому мифу.

После романа о начале Священной истории, о поисках Бога и утверждении человеческого достоинства, рассказчик осознает, что должен написать еще одну книгу, которая может стать для него последней. Это уже другой миф; вневременная история о гордыне, о договоре с дьяволом и конце времен.

В воскресенье 23 мая 1943 года Томас Манн приступает к роману под названием: Doktor Faustus. Das Leben des deutschen Tonsetzers Adrian Leverkuhn, erzahlt von einem Freunde [Доктор Фаустус. Жизнь немецкого звукослагателя Адриана Леверкюна, рассказанная его другом]. По ходу жизнеописания автор воссоздает картину событий в Германии, кризис века, кризис искусства. Это горькая история об интеллектуальном высокомерии и нравственной слепоте; о соседстве эстетизма и варварства как следствии культа искусства; о безумной мысли, что человек может спасти себя сам.

Два грандиозных произведения создаст Адриан Леверкюн. Первое, в 1919 году, — Apocalipsis cum figuris [Апокалипсис с картинами]. Этот опус — поставленное перед человечеством зеркало Откровения, чтобы оно увидело там, что вскоре свершится: конец, Страшный суд, неотвратимо близящийся приговор. В Плаче Иеремии хор поет:

Творение, по словам Зеренуса Цайтблома, его друга, рассказывающего эту историю, отмечено, в противоположность романтической музыке избавления, теологически негативным и беспощадным характером. Композитор сумел посредством музыки разоблачить глубочайшую тайну человека: его двусмысленность, присущее нам тождество животного начала и чистейшей возвышенности.

Последнее сочинение — после которого гениального творца постигает безысходное помрачение рассудка — симфоническая кантата Dr. Fausti Weheklang [Плач д-ра Фауста]. Опус намеренно был написан как антипод бетховенской Девятой симфонии. Гимн добру, радости и надежде Леверкюн заменяет плачем, ужасающим обвинением, направленным против человека и против Бога.

Зеренус Цайтблом указывает на характерное для этого творения постоянное обращение темы. Так, Фауст отвергает мысль о спасении. Не только из формальной верности заключенному договору, но также потому, что он искренне презирает позитивность этого мира и ложь его благочестия. Это гордое и отчаянное «Нет!» фальшивому и блеклому буржуазному ханжеству. Однако Цайтблом, знающий творчество своего друга как никто другой, указывает и на совершенно иное, последнее обращение темы, изменение смысла, в финале кантаты, где прорывается глубочайшее отчаяние, которое звучит как плач Бога над гибелью Своего творения, как горестное «Я этого не хотел» Творца. И рассказчик здесь вопрошает, «не таится ли в этой мрачной музыкальной поэме, которая вплоть до самого конца не дает никакого утешения, примирения, просветления; не таится ли в ней религиозный парадокс, когда из глубочайшей скверны, пусть только как едва слышный вопрос, пробивается росток надежды? Это была бы надежда по ту сторону безнадежности, трансценденция отчаяния, — не предательство надежды, а чудо, которое превыше веры».

Томас Манн никогда не делал секрета из того, что Doktor Faustus наиболее личное его произведение, его исповедь. Без ложной скромности, в начале своего изгнания в Соединенных Штатах он объявляет: «Где я, там немецкая культура». Всю свою жизнь он ощущал в себе наследие XIX столетия и немецкого романтизма. Он был воплощением Deutschtums [немецкости] и как никто другой понимал, что национал-социализм был не просто политическим явлением, но коренился в самой культуре — егo культуре. Чтобы в будущем люди знали, как величайшая катастрофа могла разразиться в величайшей культуре ему не оставалось ничего другого, как заглянуть в глубины собственной души и рассказать историю своей жизни и своего времени.

Годы расставания наступили после того, как 22 апреля 1950 года Томас Манн выступил перед полуторатысячной аудиторией Чикагского университета с лекцией Meine Zeit [Мое время].

Разочарование омрачает его последние годы. Верность идеям гуманизма в конце концов привела его к выводу, что главное, в чем прежде всего нуждается мир, — общественное устройство, защищающее человеческое достоинство, — может быть достигнуто только благодаря новому гуманизму. Религиозному гуманизму, который уважал бы непостижимую тайну человека; который не отрицал бы трагизм и демонические глубины; коему ведома истина, знать которую дано лишь нашей совести, абсолютному мерилу, по которому все мы должны равняться; гуманизму, который охватывает все наше бытие и не игнорирует политическую реальность.

Сразу же после окончания войны Томас Манн в лекции Nietzsches Philosophie im Lichte unserer Erfahrung [Философия Ницше в свете нашего опыта] предостерег, что никакая конференция, никакие технические средства, юридические институции или идея world government [всемирного правительства] не приблизят ни на шаг новое общественное устройство, если предварительно не изменится духовный климат и не возникнет новая восприимчивость к проявлениям благородства духа.

Однако единственным изменением было еще большее отравление политического климата. Началась «холодная война», повсеместное политизирование и националистическая истерия — теперь уже из-за маккартизма в Соединенных Штатах. ФБР подготовило обширное, более чем на тысячу страниц, досье на Томаса Манна и его детей И Клауса и Эрику. Главный упрек: premature antifascism [преждевременный антифашизм], то есть сопротивление фашизму до того, как Соединенные Штаты в конце 1941 года объявили войну Германии. По мнению ФБР, это вполне могло указывать на симпатии к коммунизму.

Томас Манн не скрывает разочарования из-за цинизма западных демократий. Сначала в угоду своим экономическим интересам они допустили появление фашизма и национал-социализма как лучшего оружия против большевизма, а в 1938 году принесли в жертву чешский народ. Теперь же вновь правят недальновидность и те же экономические интересы. В оправдание своей политики Запад ссылается на демократию, не имея при этом ни малейшего понятия о самой сущности демократии. В лекции Vom zukunftigen Sieg der Demokratie [О грядущей победе демократии] (1938 г.) Томас Манн указал на то, что аристократизм и демократия вовсе не противоречат друг другу. Более того, если аристократизм действительно означает господство хорошего, лучшего, то он и есть именно то, что следует понимать под демократией. Истинной демократии присущ некий аристократизм — не природной аристократии, но аристократии духа: «Демократия, которая не питает уважения к более высокой жизни духа и не определяется ею, открывает путь демагогии, и общественная жизнь опускается до уровня людей невежественных и некультурных, вместо того чтобы поощрять образование и повышать культурный уровень общества».

В этих обстоятельствах Томас Манн не устоял перед соблазном высказываний и выступлений (так, он посещает советскую оккупационную зону Германии), которые могли произвести впечатление, что он вроде бы принимает русский тоталитаризм. Дабы избежать нежелательного политического скандала, Библиотека Конгресса в Вашингтоне, округ Колумбия, — месте, где, собственно, впервые должна была прозвучать лекция Meine Zeit [Мое время], — дала знать своему Consultant in Germanic Literature [Консультанту по немецкой литературе], чтобы он в этом году там лучше не появлялся. Он действительно там больше не появлялся. Томас Манн покидает Америку, страну, которую после смерти столь восхищавшегося им Рузвельта он уже не может считать своей.