Чтение онлайн

Позже, в этот же день, ровно через два месяца после нашего обеда в Ривер-кафе, я позвонил Элизабет, чтобы рассказать о пакете, который мне прислал Джо. Она сняла трубку, и я услышал о том, что случилось. Несколько часов тому назад она узнала, что днем раньше, 6 января, Джо умер от инфаркта. Его итальянский друг, обеспокоенный тем, что не нашел Джо на их скамейке в Центральном парке, пошел к нему домой и застал его уже мертвым. Элизабет задала Эмилио тот же вопрос, что и я: «А его сочинение? Он закончил Nobility of Spirit?» Но печальный ответ гласил: у Джо опять был приступ депрессии и он уничтожил все свои записи и наброски.

— Элизабет, какая ужасная новость! Прими мои соболезнования. Хотя я видел его всего один раз, он произвел на меня очень большое впечатление. Не was a great man [Это был великий человек].

— Нет, он не был a great man. Он был хорошим человеком и по-своему верным другом. В нем действительно было нечто гениальное. Джо высказывал иногда просто блестящие и оригинальные идеи. Пока он рассказывал тебе об идеалах Уитмена, я просмотрела наброски его партитуры. Это могло бы стать настоящим шедевром — своеобразное смешение собственных мыслей в комбинации с мотивами мастеров, которые его восхищали. Помнишь Вторую часть? Ты обратил внимание, что она написана как cantilene? Я точно знаю, что она частично основывается на одной мелодии, в которую Джо был просто влюблен, когда у нас обоих были еще только пианолы. Это cantilene из Kantate auf den Tod Josephs II. [кантаты На смерть Иосифа II молодого Бетховена, сочинения малоизвестного, но просто великолепного. Чудесная мелодия, звучащая светом, и Джо использует ее, чтобы воспеть поэта, который несет людям the great Idea [великую Идею] свободы. План заключительного песнопения So Long! [Пока!] также был поразительным. В гимне Америке он использовал мотивы концовки рапсодии Брамса для альта и хора. Так что музыка освобождает текст Уитмена от присущего ему пафоса. Америка как страна свободы и справедливости — это больше не утверждение, но желание этого, глубокая надежда на это.

— Но почему же он всё это уничтожил?

— Потому что, как я уже сказала, великим человеком Джо не был. Что нужно для завершения произведения? Как говорил мой отец, durchhalten, Ausdauer [выдержать, упорство]. Как бы это сказать по-английски? Endurance [Выносливость], хотя перевод и не вполне точный. Как бы то ни было, сил у Джо не хватило. Он никогда не был в состоянии заклинать своих собственных демонов или справиться с ними. В то же время он был слишком горд и слишком робок, чтобы оставить людям то, что в его глазах не было великим искусством. И вот он кончил ничем, абсолютно ничем. Ну что, завершишь теперь его труд?

— Я? Его Nobility of Spirit?

— Ну да. Ведь именно об этом он просил тебя, поэтому он и послал тебе свою любимую книгу, «to continue the nobility of spirit» [«продолжить благородство духа»].

— Но я не в состоянии написать ни одной ноты, хорошо, что я хоть что-то понимаю в самих композициях.

— Но при чем тут музыка? Тебе не нужно сочинять музыку, ты же можешь писать.

— Но я ничего не знаю об Уитмене и, в отличие от Джо, я не American man [американец].

— Речь здесь вовсе не об Уитмене! И не об Америке. Ужас И сентября, чудовищное начало XXI века — всё это должно заставить каждого осознать, что на карту поставлено наше человеческое достоинство и что мы ни в коем случае не можем его утратить. В этом Джо был совершенно прав, и это самый важный урок, которому мой век, XX век, учит всех нас. Мой отец говорил в свое время о благородстве духа как единственном факторе, корректирующем историю человечества. Там, где этот идеал исчезает, исчезает культура. Ты знаешь творчество моего отца. Он тоже всю жизнь боролся, верный своему идеалу и этому посвящены его важнейшие сочинения. Пройди по его следам и сделай старый идеал пригодным для нашего времени, для XXI века.

— Может быть. Не знаю, смогу ли.

— Думаю, что ты просто обязан это сделать. И чтобы сделать приятное Джо, никаких примечаний! Только «поэзия» и «правда». Даже для Гете этого было бы вполне достаточно.

Она сама не удержалась от смеха.

— Ясно. Да, наш обед в Ривер-кафе был знаменательным, этот вечер я никогда не забуду.

— Именно так, незабываемый вечер. Не забудь рассказать о Джо в своей книге. Он это заслужил, и, кроме того, пусть будет хоть одно место, где он существует.

— А ты знаешь, что эта дата была символической?

Символической? Что ты имеешь в виду?

7 ноября во времена Ренессанса вспоминали день рождения и день смерти Платона, в этот день философы навещали друг друга, чтобы вести приятные беседы в платоновском духе.

— Мне кажется, всегда хорошо сохранять платоновскую традицию. Мы увидимся снова в Швейцарии и тогда продолжим наш другой разговор?

Элизабет каждый год отправлялась в Швейцарию кататься на лыжах. Мы — Кирстен, моя жена и одновременно исполнительный директор (и много больше) в Нексус-институте, и я — также собирались в этом году в Санкт-Мориц. Помимо всего прочего, почти восьмидесятитрехлетняя женщина собиралась преподать нам урок катания на лыжах; она не понимала, как это мы, будучи на поколение моложе ее, до сих пор этого не освоили. Меня же гораздо больше интересовало продолжение того, что она назвала «нашим другим разговором». После того как Джо Ушел из Ривер-кафе, она достала из своей сумки большой толстый запечатанный конверт со словами: «Это сюрприз. Распечатай его в отеле и утром позвони мне».

Но мы не поехали в Швейцарию, и долгий разговор по телефону 7 января оказался моим последним разговором с ней. За неделю до нашего отъезда у Элизабет, которая никогда не болела, началось вдруг воспаление легких. 8 февраля 2002 года она умерла — в стране, где подростком мечтала о карьере пианистки и где ее родители, Томас и Катя Манн, провели последние годы жизни. Там и она похоронена, в фамильном склепе, в Кильхберге, у Цюрихского озера.

Вместо того чтобы отправиться в Швейцарию, я остался дома, в своей библиотеке, окруженный книгами Томаса Манна и писателей, близких ему по духу. Вспоминая свой последний разговор с Элизабет, я стал перелистывать Dichtung und Wahrheit [Поэзию и правду] Гёте, и не могло быть случайностью, что мое внимание привлек эпизод, где поэт описывает, как в конце своей жизни, в 1824 году, он наткнулся на письмо прославленного немецкого гуманиста Ульриха фон Гуттена.

В письме, написанном 25 октября 1518 года своему другу Вилибальду Пиркхаймеру, фон Гуттен сообщает, что он и вправду хотел бы принадлежать к благородному сословию, но не к тому, в которое попадают за особые заслуги или по праву рождения. «Принадлежность к благородному сословию, приобретенная по воле случая, не имеет для меня никакой ценности. Я ищу источник благородства в другом месте и черпаю из него». Это письмо ф- важнейший документ времени, когда (вновь) родилась на свет идея nobilitas literaria: истинная аристократия — это аристократия духа. Классика, науки, но также красота и формы (Придворный Бальдассаре Кастильоне и его выступление в защиту sprezzatura [изящной небрежности] относятся к этому времени) существуют для того, чтобы человек мог открыть свое высокое достоинство.

Когда Гёте, тремя столетиями позже, читает письмо фон Гуттена, он настолько захвачен его значением для своего собственного времени, что обширную часть письма публикует в своей биографии Dichtung und Wahrheit.

Я читал и перечитывал эту часть письма, но по той или иной причине не только не находил в себе убежденности, но испытывал даже некоторое раздражение против положения, которое там защищалось: что благородство духа есть идеал познания. Разве Джо в своей Симфонической кантате имел в виду знание? Разве идеал познания, восходящий к XVI веку, — тот самый, который, согласно Элизабет, должен подходить и веку XXI? Из произведений ее отца я уяснил важную роль Bildung [образования], однако великий писатель стал свидетелем предательства как раз тех, которые обладали весьма многими знаниями: предательства интеллектуалов. Нет, благородство духа — нечто большее, нежели провозглашенный XVI веком идеал знания. Джо это знал, Томас Манн это знал, а что Гёте тоже знал это, стало мне ясно, как только я начал читать его жизнеописание. О том, что является самой сутью благородства духа, он узнал очень рано благодаря одной книге, Этике, нидерландского философа, еврея-сефарда Баруха Спинозы. Именно в этом трактате 1677 года о Боге, природе человека, человеческом духе Гёте находит убедительный ответ на свои вопросы о правильной жизни, истинном счастье и истинном смысле свободы. Силу этого произведения Гёте видел не только в математической точности и ясности аргументации, но прежде всего в том, что своей жизни Спиноза сумел придать форму, соответствовавшую его строгим, высоконравственным жизненным принципам.

Из того, что Гёте пишет о Спинозе, мне скоро стало ясно, что воспеваемая Джо Mighty Woman, статуя Свободы, которая приветствовала его, так же как и Элизабет, в гавани Нью-Йорка, могла быть не чем иным, как духовным чадом, гордой символической дочерью нидерландского философа. «Пройди по его следам», — советовала мне Элизабет. Не в Нью-Йорке, не в Швейцарии, не в Германии, но в моей собственной стране, в Нидерландах, попытался я найти следы утраченного жизненного идеала. В последующие недели я погружался в произведение человека, которому в столь высокой степени было свойственно благородство духа.