Чтение онлайн

— Там глубоко? — спросила она

Я опустил ноги и лишь с трудом нащупал дно.

— Мне едва можно достать! — ответил я, и она тут же поплыла ко мне.

— Значит, вам придётся держать меня, ваше высочество! — произнесла она, и её прохладные пальцы коснулись моих плеч.

От неё пахло кувшинками и летом. Прохладные руки обвили мне шею; её лицо, всё в капельках озёрной воды, оказалось вдруг близко-близко со мною, её мягкие губы нежно коснулись моих, её тело прижалось ко мне. Я вынес её из вод озера на руках. Струи воды стекали с наших обнажённых тел, но мы не обращали на это внимания; Софи закрыла глаза, откинувши голову, и я, прижимая к себе её прохладное гибкое тело, на ходу целовал покрытую капельками воды нежную девичью грудь с упругими розовыми сосками. Увидев нас, мой конь тихонько заржал, напоминая, что хочет напиться. Но ему пришлось подождать…

Потом мы лежали рядом, благодарно обнимая друг друга. Софи не стала унижать ни себя, ни меня стонами раскаяния, так часто посещающего после безрассудных поступков и неопытных юных дев, и даже замужних дам: все эти «Ах, я не должна была.… Ах, что вы подумали… вы будете презирать меня…» и прочее в таком духе. Нет, моя девочка была не такая; не будет она выражать недоверие к любимому, которого он ничем не вызвал и совсем не заслуживает. Лишь радость и счастье выражали её глаза: так бескорыстный даритель смотрит на облагодетельствованного; в поцелуях её и объятьях была одна лишь нежность и затаённая светлая грусть. Мы помогли друг другу одеться, напоили, наконец, лошадей, и шагом тронулись в сторону города. Никогда я не чувствовал себя таким счастливым… никогда до и никогда после.

Мы расстались у ворот её дачиглубоким поцелуем.

— Александр Павлович, — не разжимая объятий, прошептала она мне на ухо, — я лишь надеюсь, что меня не постигнет судьба «Бедной Лизы»!

— А где же ваши букетики, сударыня? — попытался я неловко сострить.

Глаза её блеснули озорно в сгущающихся полуночных сумерках; я поцеловал её руку, и тут мы расстались.

— Я приеду завтра в это же время! — обещал я.

— Я буду любить вас всегда! — донеслось до меня в ответ.

* * *

На следующий день я был на месте, но Софи не было. Напрасно горячился мой конь, мечтая отправиться в путь рядом с красавицей Дезире; большой деревенский дом стоял безмолвно; не дрогнула ни одна ставня, не шелохнулась ни одна занавеска. Наконец, я постучал в ворота; долго не было мне ответа, наконец, появился заспанный сторож.

— Господа ухали раним утром. Мы всю ночь баулы грузили, господин хороший; по сю пору в сон клонит!

Больше мне ничего не удалось добиться: малый был явно туповат, да к тому же пьян.

В страшной тревоге я вернулся в Петербург, немедленно отправившись к дому камергера Всеволодского, но тот был пуст; справившись через полицмейстера, я узнал, что семейство Сергея Алексеевича уехало за границу. Два дня я не находил себе места; на третий день я явился, наконец, на службу в Адмиралтейство. И здесь меня ожидало письмо, вместе с многочисленными жалобами брошенное в созданный для доносов и жалоб о нестроениях во флоте почтовый ящик Адмиралтейства.

Милым почерком Софи по-французски было написано:

Александр Павлович,

Я люблю вас; каково безрассудство! Я ни о чём не жалею и никогда не пожалею; это было сильнее нас. Но ведь оба мы понимаем, что Ваша судьба никоим образом не может быть связана с моею. Вы — будущий император, правитель Российской державы, огромной, великой и славной империи, и мне рядом нет места. Нам следует остановиться, пока не стало слишком поздно! Итак, прощайте; в эту ночь я уезжаю в Швейцарию. Не пытайтесь искать меня; не надеюсь я и на прощение Ваше; лишь об одном молю я бога,– чтобы вы не стали презирать меня.

Ваша навек

София Всеволожская.

Р. S . Покрываю поцелуями бумагу сию — ведь её коснётся рука Ваша!

Через пару месяцев я узнал, что прошение камергера Сергея Алексеевича Всеволодского о возвращении ранее утерянного княжеского достоинства было удовлетворено.Теперь он со всеми потомками по нисходящей линии стал князем Всеволожским, в честь некоего Дмитрия Всеволожа, из смоленских князей, якобы его очень-очень далёкого предка, назначенного когда-то Дмитрием Донским наместником Нижнего Новгорода. То же право признано и за всеми его братьями. Императрица приняла решение утвердить ходатайство своего камергера без каких–либо обсуждений. В Сенате шептались, что это смехотворно, и теперь князем может стать кто угодно, имеющий достаточно денег, чтобы ему сочинили какую-то липовую родословную; но вслух решения государыни, разумеется, никто не обсуждал.

Ну что же, ma grand-mere, ты ловко всё провернула, нечего сказать. Когда прямая попытка подложить мне в постель горячую штучку не удалась, нашли красавицу-дворянку, чья семья очень хотела стать князьями, и вот всё получилось. Пять баллов, бабушка. Очень расчётливо и тонко! Думаю, ты получила удовольствие. Но только это ведь ничего не изменит: я совершенно не собираюсь, задрав портки, бежать под венец с первой же из привезённых мне немецких принцесс… и со второй тоже… и с третьей. У меня свои идеи на сей счёт, которыми я не могу с тобою поделиться.

Жаль, что у нас с Софьей так получилось. Никогда и никого не любил я так сильно и нежно; навряд ли когда-нибудь я смогу спокойно слышать имя София без душевного трепета! Но я знаю, это пройдёт. Похоже, сама, судьба ведёт меня — я возвращаюсь к первоначальному плану.

Глава 21

С началом 1794 года все более и более усиливались жалобы Австрии на Пруссию за ее требование пособий во Французской войне. 27 февраля австрийский министр иностранных дел Тугут писал Кобенцелю: «Император смеет ожидать с доверенностию от дружбы, великодушия и справедливости своей августейшей союзницы, что она соблаговолит неотлагательно воспользоваться своим первенствующим положением и употребит самые действительные средства для предупреждения и сдержки дальнейших неправд отвратительной политики Берлинского двора», имея в виду, главным образом их жадность. В это время Россия платила Австрии ежегодно по 400 000 рублей на военные издержки, но в марте 1794 года Венский двор кроме этого пособия стал просить еще корпуса русских войск для прямого действия против французов. Императрица страшно не хотела отдавать своих войск австриякам; но в этот раз этого удалось избежать: оказалось, что все наши войска нужны были в Польше.

После печального конца майской конституции для её приверженцев, как выехавших за границу, так и оставшихся в Варшаве, не оставалось ничего иного, как составлять заговоры, возбуждать недовольство и дожидаться удобного случая для поднятия восстания.

Тадеуш Костюшко после перехода короля на сторону Тарговицкой конфедерации оставил службу и сначала проживал в Варшаве, потом переехал во Львов, а оттуда. получив информацию о возможном его аресте, отправился в Лейпциг, где нашел тесный кружок непримиримых польских эмигрантов. Здесь, внимательно наблюдая за событиями в Польше, они раздумывали, как бы помочь беде своего Отечества. Сначала решили обратиться к Венскому двору, но не получили оттуда никакого ответа. Потом придумали послать кого-нибудь во Францию с просьбою о помощи; выбор пал на Костюшко, и он отправился в Париж.

Добравшись до Франции, он обратился к Робеспьеру но тот отделался от него неопределенными и неверными обещаниями денежного пособия и помощи со стороны турок. Костюшко возвратился в Лейпциг ни с чем; и тут-то явились к нему посланцы от подпольного Варшавского комитета с просьбою принять начальство над грядущим восстанием, обещая выставить более 20 000 штыков. Заговорщики объявили, что Варшава хочет непременно свергнуть невыносимое иго; что неудовольствие растет в стране день ото дня; что решились защищать варшавский арсенал, который русские хотят непременно взять, и надобно бояться, чтобы восстание в Варшаве не началось преждевременно само собою. Костюшко отвечал, что единственное желание его — сражаться за отечество, но, однакож, Варшава — не Польша: если варшавяне начнут восстание сами по себе, без поддержки всей страны, их непременно раздавят; но если они хотят действительно освободить любезное своё отечество, то должны прежде всего снестись с жителями и войсками во всей Польше и запастись средствами для борьбы. Несколько недель спустя пришло к нему письмо от того же Варшавского комитета с просьбою, чтобы Костюшко из любви к отечеству приехал бы по крайней мере в Краков, потому что все в страшном отчаянии, что пришел указ уменьшить войска, хотят взять арсенал и все хотят защищать его при малейшем движении русских войск. Костюшко, однако, полагал, что арсенал — пустяки в сравнении с важностью подготовить восстание по всей Польше, и дал инструкцию для генералов в воеводствах, чтобы они набирали людей, доставали оружие, припасы, деньги; в назначенное время генералы должны были прислать ему подробное донесение обо всем. Чрез несколько недель Костюшко явился в окрестностях Кракова, где имел свидание с двумя польскими генералами, посвященными в заговор, и, видя, что ничего еще не сделано по его инструкциям, уехал в Рим, оставя письма к генералам, в которых уверял, что всегда будет с ними для защиты отечества.