Чтение онлайн

Менелик-ага произвёл ещё несколько атак в надежде восстановить связь со своим лагерем и облегчить отход находившимся в нем войскам. Все эти атаки не удались. К ночи он отступил и приказал поджечь Казвин. Город тотчас же запылал. При пожаре погибло много различных ценностей, что вызвало понятное сожаление в армии. Изо всех персов только 3000 во главе с их командующим отступили по дороге на Тегеран; ещё 1200 отошли в горы, и более 7000 нашли свой конец в этом сражении. Увидев, что битва проиграна, уцелевшие курды по своему обыкновению удалились и рассеялись в холмах и пустынях.

Огромными усилиями русских войск пожар в городе удалось затушить, так что главная квартира прибыла в Казвин в 9 часов утра. На небольшом отдалении от города в окружении садов и виноградников находился прекрасный дворец Менелик-аги, полностью покинутый его обитателями. Ничто в ее внутренней планировке не напоминало дворцов Европы; тем не менее офицеры с удовольствием взирали на этот хорошо меблированный дом, диваны, обитые лучшими восточными шелками с золотой бахромою, следы индийской роскоши и искусств Европы. Сад оказался полон прекраснейших деревьев, отличных розовых кустов, но в нем не было ни одной статуи или аллеи. Впрочем, нашим офицерам было не до променадов: после непрерывного на протяжении полутора суток марша и боя все завалились отдыхать, кто на кушетки, кто на бурки.

Днём бригадир Бонапарт энергичными мерами навёл должный порядок. Грабежи были пресечены, безопасность гаремов обеспечена. Это произвело самое благоприятное впечатление на знатных персов и татар, которые стали постепенно возвращаться в город. Еще более удивило всех то, что русские солдаты на базарах расплачивались за все вещи, которые приобретали. Как это не походило на обычаи войска шахиншаха, от которого собственные жители разбегались, не разбирая дороги!

Бонапарт торжествовал. Многие русские генералы, с презрением смотревшие на корсиканского молокососа как на очередного паркетного выскочку, решительно переменили о нём своё мнение. Лишь очень талантливый полководец мог спланировать и провести ночную атаку в таком порядке и с таким великолепным результатом! И Николай Карлович, окончательно поверив в свою звезду, ночами пропадал в штабе, склоненный над лаконичными картами Иранского нагорья.

А впереди его ждал Тегеран… и Александрин.

Глава 10

Новогодние праздники выдались на славу. У дворца была установлена огромная карельская ель, украшенная гирляндами, фигурами и фруктами из папье-маше, фонариками и стеклярусом. В новогоднюю ночь её подсветили со всех сторон электрическими дуговыми лампами — это вызвало в городе настоящий фурор! Вокруг елки водили хороводы, но главным действующим лицом оказалась… железная дорога! Мы взяли экспериментальный паровоз, стоявший у Вольного экономического общества, смонтировали на брусчатке рельсы, и пустили его по кругу, катать публику. Народ был изумлён до неприличия; но зато теперь в Петербурге навряд ли кто-то будет бояться паровоза!

Но вот прошли и новогодние и рождественские праздники со всеми нововведёнными ёлками, ледяными горками, колядованием и блестящей мишурой. Настала весна, и супруга вновь заскучала, тут же обрушив на меня массу идей, как провести время. Самой вменяемой из них оказалась такая:

— Давай пригласим к нам театр! Помнишь, как раньше было?

В своё время, при бабушке Екатерине театральные постановки устраивали дважды в неделю в собственном императорском Эрмитажном театре. Зал этот отличался прекрасной акустикой, но спектакли проходили в очень узком кругу придворных. Меня всегда это сильно коробило: выступающая перед нами труппа иной раз была многочисленнее зрителей, и под занавес раздавались лишь жиденькие аплодисменты. Щадя самолюбие артистов, обычно я подговаривал Курносова, и мы устраивали жаркие овации в четыре руки, за что незаслуженно прослыли заядлыми театралами. Но год назад, сразу по вступлении на трон, я всё это сократил, и артисты разъехались кто куда. Впрочем, в Петербурге было ещё 2 императорских (Каменный, или Большой, и Малый) театров, и ещё два частных. Разумеется, в императорских имелись царские ложи, и решительно ничто не мешало нам посетить их в любое время.

Адъютант Волконский, получив соответствующее распоряжение, тотчас доехал до Каменного театра и привез ворох афиш, устно присовокупив, что «ради Его и Ея Императорских Величеств дирекция с восторгом поставит любую иную пьесу в самое короткое время». Практически интерактивный театр, так сказать! Вообще в Императорском театре было три труппы: русские, французы и итальянцы попеременно играли на сцене Большого. Наши выступали обыкновенно по воскресеньям и в праздничные дни, когда торговый народ, в Петербурге весь почти — русский, ничего не делает; и он-то поддерживает национальные представления. Но, увы, репертуар русской труппы был ещё узок: имелось несколько драм Княжнина, пьесы Сумарокова, представлявшие перепевки западноевропейских пьес, кое-что Тредиаковского и много скверных пересказов иностранных сюжетов; впрочем, наших купцов, кажется, всё устраивало. Высшее общество, чиновники и образованные иностранцы ходили на французскую труппу. Итальянцы были мало востребованы, и представления оперы были весьма редки; нередко они выступали в почти пустой

зале.

К местному театру я относился прохладно, балет и оперу так просто не любил. Екатерина не выносила драму, предпочитая комедии и фарсы. Я же, напротив, предпочёл бы драмы: Мольер, конечно, хорош, но вот другие комедийные сочинители и скучноваты, и пошловаты. Увы, но Шекспира не было, разве что непригодные русские пересказы.

Наташа попросила оперу; мы выбрали «Прекрасную Арсену», оперу Гретри.*

Музыка показалась мне восхитительной, что, впрочем, не должно вызвать удивления: ведь классическая музыка находилась в самом своём расцвете. Опера была уже не нова, но всех еще восхищала. Оркестр, богатые костюмы, декорации, превращения и трансформации декораций, — все было на очень высоком уровне и даже в 21 веке могло бы найти своего зрителя. Местная же публика была в полнейшем восторге и не скупилась на овации.

— Смотри-ка: это та самая мадам Шевалье! — произнесла вдруг Наташа, и последние слова её заглушил нарастающий шум: весь зал — все две тысячи человек, вскочив со своих мест, устроили бешеное рукоплескание, выкриками и даже свистом выражая свой восторг. Впрочем, было чему радоваться: на сцену вступила очаровательная, свежая красавица, уже широко известная как дивная певица и актриса. Ласково окинув взглядом зал, она, склонив голову слегка на бок, казалось, подарила улыбку каждому и в партере, и в ложах, и стояла так, пока шум постепенно не стих. Когда же она запела: et je regnerai dans les cieux**, зал почти не дышал; казалось, она всех своих зрителей вслед за собою увлекала туда, на небеса. Ничего не могло быть милее этого зрелища, ничей голос не был столь пленителен… После оперы был то ли балет то ли дивертисмент, с пастухами и пастушками, гирляндами и амурами. Были две молодые танцовщицы, которые в то время друг у друга оспаривали пальму первенства, но ни одна из них не могла сравниться с Шевалье!

И, хоть это было и не в моих правилах, в антракте я, отлучившись из ложи, подозвал Волконского:

— Пётр Михайлович, отвезите актрисе цветы и передайте моё восхищение её талантом!

— Пренепременно! Цветы мне взять в…

— Да. Можете воспользоваться оранжереями Зимнего Дворца!

Склонив голову, адъютант удалился. Что он подумал обо всём этом — можно лишь гадать.

Пока ло второе отделение, Волконский вернулся, и после представления (восторженная публика долго вызывала актрису «на бис», исполнил поручение. Однако, вернувшись, Пётр Михайлович казался несколько «не в своей тарелке». Наклонившись ко мне, он тихонько сообщил:

— Александр Павлович! Мадам Шевалье умоляет вас об аудиенции!

— Ну что же, извольте, скажем, завтра, в пять, или лучше в полшестого.

Волконский ушел, и, вернулся еще более сконфуженным.

— У мадам Шевалье в это время спектакль. Она просит принять ее в в девять!

— Ну, извольте, раз так!

Наташа, к счастью, ничего не заметила.

Да, признаюсь, весь следующий день я провёл в нетерпении. Какое-то непонятное волнение смешивалось с предвкушением, и даже со страхом. Такого приключения у меня ещё не бывало! Лишь бы всё сошло благополучно…

И вот, тёмным февральским петербургским вечером я с волнением вошёл в гостиную, где меня ждала дама. Удивительно, но она совершенно не отреагировала на моё появление: посетительница в ожидании уснула на кушетке у горящего камина! Все что я поначалу увидел, было длинное манто с капюшоном, в которое она была укутана, под которым я заметил кончики красных ботильонов и пену брабантских кружев, выступавших из-под манто. Да, она была прекрасна, эта Луиза Пуаро, двадцатипятилетняя танцовщица и актриса, выбравшая сценический псевдоним «Шевалье»! Наконец, налюбовавшись вдоволь, я негромко кашлянул. Девушка вздрогнула, проснувшись, и поднялась; капюшон открылся, плащ скользнул с её плеч, освободив россыпь каштановых кудрей. Казалось, будто бы дивный цветок прямо на глазах распустился в зале; и мадам Шевалье, свежая, раскрасневшаяся ото сна, как дикая роза, предстала передо мною, подсвеченная масляными лампами и огнем затухающего камина. Чувствовалось, она была сильно взволнована, и это волнение так шло ей…