БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ
Шрифт:
Если я буду изображать из себя придуривающегося ( ), подражая предшествующим отцам, то многие, и в особенности те, кто знает Божественное писание, меня распознают и я не смогу скрыть [своего намерения]. Только прикинувшись лицедействующим от бесов ( ), я смогу скрыться от людей [CCCXLI] .
[CCCXLI] Хр. . // . . 721. 1988, . 127 (цитируется неопубликованная рукопись из монастыря св. Екатерины на Синае).
Из этих слов видно, что парадигма юродского поведения стала общеизвестной благодаря культу Симеона и Андрея, отчего данный вид святости потерял своё главное оправдание – бегство от людской славы. Если благодаря юродству можно стать знаменитым при жизни, то в нём не остаётся и последнего намека на смирение. Вопрос, стоявший перед современниками Симеона и Андрея, – сумасшедший или святой? – переместился теперь в новую плоскость: настоящий юродивый или притворяется таковым? [CCCXLII]
[CCCXLII] Deroche V. Etude, p. 283.
Никон признаётся, что и сам он в юности, почувствовав призвание к данному подвигу, принялся юродствовать, даже не дождавшись благословения своего духовного наставника Луки. Тот, вернувшись в монастырь из какой-то поездки, принялся отговаривать Никона.
Ведь и сам великий старец в юности своей занимался юродством , но открылось ему от Бога, что «этого не следует делать ни тебе, ни другому – но лучше потщись стяжать большую мудрость и разум»… Даже предание насчёт того юродства, которым занимались древние отцы, [показывает, что этот подвиг] творился [лишь] по усмотрению [Божию] и не был общепризнанным , но легко приводил к соблазну и ко всеобщему вреду. Из-за этого и написано в житии Симеона, Христа ради юродивого, насчёт соблазнившихся, что [святой] просил у Бога, дабы из-за него им не засчитывался грех. Да и святой Собор категорически повелел, чтобы теперь такого не было [CCCXLIII] .
[CCCXLIII] Хр. . , . 27-128; ср. древне-славянский перевод: Архимандрит Варлаам. Обозрение рукописей препод. Кирилла Белозерского// ЧОИДР. Кн. 2. 1860, с. 61.
Итак, главным обвинением юродству выдвигался как раз его провокационный характер. Любопытно, что Никон приписывает Симеону Эмесскому эпизод, в действительности относящийся к рассказу о Виталии из жития Иоанна Милостивого [CCCXLIV] . Видимо, он приводил его по памяти. Интересно и то, что впервые мы здесь видим ссылку на 60-ое правило Трулльского собора.
В другом своём произведении, «Пандектах», Никон как минимум ещё дважды возвращается к проблеме юродства и оба раза его осуждает: «Божественные законы отвергают тех, кто практикует юродство (то -… ) по образцу великого Симеона и Андрея, и ныне совершенно это запрещают» [CCCXLV] . Обращает на себя внимание, во-первых, появление у Никона ранее не зафиксированного термина для юродства- , а во-вторых, парадоксальность ситуации, при которой Симеон и Андрей по-прежнему признаются за великих святых, но не за образец для подражания! Столь же непреклонен Никон и в другом своём пассаже на этот счет: «Если кто-нибудь из уподобляющихся богоносным мужам в чём-то юродствует , это следует называть не домостроением [Божиим], но преступлением, и предательством догмата, и нечестивостью в отношении Божественного» [CCCXLVI] .
[CCCXLIV] Leontios de Neapolis. Vie de Symeon le Fou, p. 389.
[CCCXLV] Максимович К. А. Пандекты Никона Черногорца в древнерусском переводе XII в. (юридические тексты). М., 1998, с. 270.4-7 (вторая пагинация).
[CCCXLVI] Там же, с. 468.6-9.
Характерную эволюцию проделало само слово [CCCXLVII] . В общем, оно, взятое без пояснения , никогда не утрачивало своего изначального бранного смысла [CCCXLVIII] (так, имя ересиарха Силуана подверглось «идеологическому» искажению: оно записывалось как [CCCXLIX] , т. е. как бы «дважды безумный»). Однако в средневизантийское время у слова развивается и новое значение. Это развитие можно проследить на тех контекстах, где интересующее нас понятие используется в словарях и схолиях, для пояснения других слов. К примеру, единожды встретившееся у Аристофана загадочное слово словарь «Суда» поясняет как «Большой болтун; дерзец, сибарит, развратник» [CCCL] , а в схолиях на рукописях Аристофана это же слово объяснено то как «большой болтун», то как [CCCLI] . Ещё в одном византийском толковом словаре есть такая статья: « » [CCCLII] , при том что странное и очень редкое слово в других словарях приравнивается к , «поругание, насмешка». Стало быть, могло уже значить не только «дурака», но и развратника, болтуна, дерзеца, сибарита и насмешника, а это – явная аллюзия на то впечатление о себе, которое создавал .
[CCCXLVII] В агиографии средневизантийского времени это слово применительно к юродивым часто заменяется на менее выразительное и больше напоминающее о евангельской «глупости Христа ради» слово , см., например: Menologii anonymi Byzantini saeculi X. Fasc. 2. Petropoli, 1912, p. 194 sqq. Ср. c. 209; Interpretationes divinorum mandatorum // PG. V. 106. 1863, col. 1372.
[CCCXLVIII] См.: Michaelis Pselli Poemata / Rec. L. G. Westerink. Stuttgart, 1992, p. 444.236; Krumbacher K. Mittelgriechische Sprichworter. Munchen, 1893, S. 75, 94, 110, 117, 122; Die Sprichworter-sammlung des Maximus Planudes // Erl. von E. Kurtz. Leipzig, 1886, №4, 10,'cf. №21, 47, 65, 207, 245, 251. Scholia graeca in Aristophanem. Paris, 1877, p. 101: Ad. «Nubes», v. 398; В позднейших схолиях слово появилось и в объяснении v. 1070.
[CCCXLIX] Peln Skuli Historia manichaeorum // PG. V. 104. 1860, col. 1280, app. crit.
[CCCL] Suidae Lexicon, K. 2471.
[CCCLI] Holwerda D. Prolegomena de comoedia. Scholia in Acharnenses, Equites, Nubes // Scholia in Aristophanem 1.3.1. Groningen, 1977, vers. 1070f.
[CCCLII] Siurz F. W. Etymologicum Graecae linguae Gudianum et alia grammaticorum scripta e codicibus manuscriptis nunc primum edita. Leipzig, 1818 (repr. Hildesheim, 1973), p. 402.
Итак, юродивый выглядел в XI в. фигурой примелькавшейся, и каждому было заранее понятно, чего можно ожидать от этого амплуа. Но отсюда вовсе не следует, что новые юродивые перестали появляться.
В житии Лазаря Галесиота (BHG, 980), написанном во второй половине XI в., о некоем Луке Эфесском сказано так: «Про монаха Луку, который прикидывался дураком ( .) дабы обретаться мудрым во Христе, я мог бы очень много рассказать, если бы взялся писать о нём по порядку» [CCCLIII] .
[CCCLIII] De Sancto Lazaro Monacho // AASS Novembris. V. 3. Bruxelles, 1910, p. 569.
Но, увы, про характер его юродствования не сказано ничего. Зато мы кое-что узнаем про другого монаха того же монастыря, Никона Фригийского. Тому хотелось сделаться столпником, однако настоятель Галисийского монастыря, Лазарь, не дал ему благословения, а вместо этого наложил трёхлетний обет молчальничества. Никон повиновался, а кроме того «пытался прикидываться безумным . Поэтому те, кто встречались с ним на дороге, а также молодые [иноки] монастыря подвергали его многочисленным и разнообразным испытаниям. Он же, дабы… по забывчивости не заговорить, положил в рот два камня и, хотя, как уже было сказано, многие его искушали, он никогда ничего не произносил. Однажды на кухне случился недостаток дров, и по приказу настоятеля все отправились в горы собирать [хворост], один Никон прикинулся, будто не хочет идти. По этой причине он претерпел немалые унижения: его тащили, толкали, заушали и в конце концов, видя, что он не желает за ними следовать, бросили его на землю ничком, привалили камнями его ноги и грудь и, оставив в таком состоянии, пошли по своему делу. Он же лежал так, пока они на обратном пути не отвалили камни и не позволили ему подняться. Когда настала ночь, Никон, тайно ото всех, дважды ходил в горы и приносил дров» [CCCLIV] . История кончается тем, что Лазарь после всех испытаний разрешает Никона от обета молчания и позволяет ему взойти на столп.
[CCCLIV] Ibid., p. 561.
Весь этот эпизод производит странное впечатление. С одной стороны, юродство здесь выступает как некая дополнительная аскеза, возложенная на себя Никоном по собственной инициативе, но с другой стороны, настоятель монастыря, Лазарь Галесиот, явно засчитывает её иноку в плюс. Впрочем, юродство Никона не носит ярко агрессивного характера.
Всё чаще можно наблюдать в этот период сочетание юродства с другими видами аскезы у одного и того же подвижника. Так, лишь условно можно говорить о юродстве Кирилла Филеота (ум. в 1110 г.). Хотя агиограф (BHG, 468) и заявляет, что святой «шаловал по [велению] Бога [CCCLV] , он рассказывает всего об одном случае «отклоняющегося» поведения, когда Кирилл (вслед за Василием Новым, см. с. 149) не отвечал на расспросы чиновника, «прикидываясь немым ». Будучи заточен в тюрьму как шпион, святой провёл там два дня и две ночи без еды, утешаясь цитатами из отцов Церкви (в житии перечислено их девять), пока его не опознал знакомый. Чиновник в восхищении процитировал Послание к Коринфянам (Кор. 1:27-29) и отпустил святого [CCCLVI] .
[CCCLV] Sargologos . La vie de saint Cyrille le Phileote moine byzantin. Bruxelles, 1964, p. 86.
[CCCLVI] Ibid., p. 86-87.
Другой эпизод жития, при всей своей невнятности, призван, видимо, развенчать юродство. Агиограф, от лица которого ведётся повествование и который назвал себя учеником святого, рассказывает следующее:
Я говорю ему: «Авва, если прикажешь, я поведаю тебе о тех [напастях], которых возводятся на нас из-за бесовской злобы… Я принимал одного брата, примерно лет тридцати, который подвизался в миру, но по какому-то злосчастью оставил своё подвизание, не желая быть униженным и носить с собой докучавшее ему искушение. Уйдя [из дома] и найдя некоего странника , он отдал ему своё платье, а себе взял его.
И постриг он себя своими собственными руками и тотчас начал шаловать и бродить по городу, говоря и делая странные вещи ( ’ ). То ли по причине того, что у него не было опыта в попрошайничестве, то ли, не знаю уж, как и сказать, никто не подавал ему хлеба или чего другого, [но только], проведя так восемь дней голодным бродягой, пришёл он к какому-то саду. Садовник в это время чистил капусту и выбрасывал гнилые листки. Самопостриженный монах принялся хватать их и есть. Когда садовник увидел его, то показал ему кочан капусты и дал ему для съедения, и ещё один. После того как он и этот съел, тот подал ему хлеба. И так этот человек, сдавшись в первой же битве, оставил шалование ( то )» [CCCLVII] .
[CCCLVII] Ibid., р. 200.
В этой истории остаётся загадочным, что такого неправильного сделал этот самопроизвольный монах (кроме того, что сам себя постриг) и почему он, получив однажды милостыню, оставил своё юродство. Как бы то ни было, перед нами ещё одна история об отказе от этого подвига.
Уже в XI в. от юродства отказывались Лука Аназарбский и Никон Черногорец. В XII в. то же произошло с другим юродивым – Леонтием из Струмицы.
Он вошёл в великий город [Константинополь в 1127 г .], одетый монахом и с помыслами монаха. Войдя же, сей благородный [подвижник] не стал смотреть на роскошь и изнеженность… Нет, он остался чужаком среди чужаков. Чуждый городу, чуждый горожанам, не сведущий в столичных нравах, он тотчас бросился в гущу бесовских [сил], чтобы сразиться с полчищами тьмы. Изображая безумца ( ), он представлялся византийцам какой-то новой диковинкой ( ), добровольным шутом ( ), умеющим рассмешить людей. Он вёл жизнь, обычную для этого ремесла: собирал пощёчины и затрещины, но не обращал на них внимания, подсчитывая себе тихонько, какую [духовную] выгоду он извлекает для себя из этого занятия [CCCLVIII] .
[CCCLVIII] The Life of Leontios Patriarch of Jerusalem / Ed. D. Tsougarakis. Leiden; New York; Koln, 1993, cap. 7.13-24.